КОНКУРС «ТВОРЧЕСТВО ЗЕЛЕНОГРАДЦЕВ»

Лента новостейВСЕ »
Мероприятия скоро!
Декабрь 2016
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
11

Мероприятия 11 декабря

Закрыть
22
26

Мероприятия 26 декабря

Закрыть

Архив мероприятий »
Будущие мероприятия »

План мероприятий префектуры »

 

Уважаемые пользователи сайта!

 

Представляем вашему вниманию работы участников конкурса «Творчество зеленоградцев» по номинациям: 

·         литература (стихи и проза не более 10 тысяч знаков), 

·         художественное творчество (картины, графика, поделки), 

·         фото.

 

Итоги конкурса в номинации "Литература" были подведены в декабре 2015 года. Лучшие работы авторов опубликованы в данном разделе ниже.

Конкурс по номинациям "Художественное творчество" и "Фото" продлен до 30 мая 2016 года. Присылайте свои работы в электронном виде на адрес news41@bk.ru. 

Также вы можете разместить фото своих работ на своей странице в соцсети "Вконтакте", поставить хештег #zelao_ru и вступить в группу vk.com/zelao_ru. После чего ваши фото будут опубликованы в группе zelao.ru и примут участие в конкурсе.

Лучшие работы будут опубликованы на сайте www.zelao.ru и награждены призами - альбомами живописи и фото. 

Ждем ваших заявок!

 

 

Художественное творчество

 
ДУМЫ.
Бумага, гуашь, 61х42,5
Черепанова Валентина Николаевна
КИСКА.
Бумага, пастель художественная, 42х29
Черепанова Валентина Николаевна
ЛЕТО.
Холст, картон, масло, 50х35
Черепанова Валентина Николаевна
НИКОЛЬСКАЯ ЦЕРКОВЬ
Холст, масло
Черепанова Валентина Николаевна
ТУМАН
Бумага, акрил, 42х29,5
Черепанова Валентина Николаевна
УЮТНОЕ МЕСТЕЧКО
Холст, масло, 20х30
Черепанова Валентина Николаевна
ВЕТРЕНО. 
Холст, картон, масло, 35х25
Черепанова Валентина Николаевна.
Автор: Евгения Воронцова
Автор: Евгения Воронцова Автор: Евгения Воронцова Автор: Евгения Воронцова Автор: Евгения Воронцова
Автор: Фарида Иманалиева Автор: Фарида Иманалиева Автор: Фарида Иманалиева

Волшебный мир
20х35 см, масло, дерево, лак
Екатерина Макеева

 
"Добрая лиса"
90 х 73см, масло. холст, дерево - рама, лак
Екатерина Макеева
 «Ожидание»
25х51см, дерево, масло, лак
Екатерина Макеева
"Счастливая мама"
20 х 35 см, масло, дерево, лак
Екатерина Макеева
"Счастливый ежик"
30 х 40 см, масло, холст, пластиковая рама, лак
Екатерина Макеева Екатерина Макеева
"Мухолошадка"
29 х 38 см, масло, холст, дерево - рама, лак
Екатерина Макеева

"Движение"
Масло, оргалит, дерево, лак, часовой механизм
Екатерина Макеева

«Лесные гномы»
Масло, оргалит, дерево, лак
Екатерина Макеева

"Птица благополучия"
20 х 35 см, масло , дерево , лак
Екатерина Макеева Екатерина Макеева
"Кто не мечтает о розовом слоне"
20х35 см, масло, дерево, лак
Екатерина Макеева Екатерина Макеева
"Маленькое лето"
30х40 см, масло, оргалит, дерево, лак
Екатерина Макеева Екатерина Макеева
"Дружба"
20 х30 см, масло, дерево, лак
Екатерина Макеева Екатерина Макеева
"Радужные коты"
20х30 см, масло, дерево, лак
Екатерина Макеева Екатерина Макеева
       
       
 

Фото

 
Фото: Валерий Клементьев Фото: Валерий Клементьев Фото: Валерий Клементьев Фото: Валерий Клементьев
Фото: Валерий Клементьев Фото: Валерий Клементьев Фото: Валерий Клементьев Фото: Валерий Клементьев
Фото: Валерий Клементьев Фото: Валерий Клементьев Фото: Валерий Клементьев Фото: Валерий Клементьев
Фото: Валерий Клементьев Фото: Валерий Клементьев Фото: Валерий Клементьев Фото: Валерий Клементьев
Фото: Валерий Клементьев Фото: Валерий Клементьев Фото: Валерий Клементьев Фото: Валерий Клементьев
Фото: Валерий Клементьев Фото: Валерий Клементьев Фото: Валерий Клементьев Фото: Валерий Клементьев
Фото: Валерий Клементьев Фото: Валерий Клементьев Фото: Валерий Клементьев Фото: Валерий Клементьев
       
Фото: Алексей Щепакин Фото: Алексей Щепакин Фото: Алексей Щепакин Фото: Алексей Щепакин
Фото: Алексей Щепакин Фото: Алексей Щепакин Фото: Алексей Щепакин Фото: Алексей Щепакин
Фото: Алексей Щепакин Фото: Алексей Щепакин Фото: Алексей Щепакин Фото: Галина Белякова
       
Фото: Галина Белякова Фото: Галина Белякова Фото: Галина Белякова Фото: Галина Белякова
Фото: Галина Белякова Фото: Галина Белякова Фото: Галина Белякова Фото: Галина Белякова
Фото: Галина Белякова Фото: Галина Белякова Фото: Галина Белякова Фото: Галина Белякова
Фото: Галина Белякова Фото: Галина Белякова Фото: Галина Белякова Фото: Галина Белякова
Фото: Александр Сайганов Фото: Александр Сайганов Фото: Александр Сайганов Фото: Александр Сайганов
Фото: Александр Сайганов Фото: Александр Сайганов Фото: Александр Сайганов Фото: Александр Сайганов
Фото: Петр Дедов Фото: Петр Дедов Фото: Петр Дедов  Фото: Ольга Гулова
 
Фото: Ольга Гулова Фото: Ольга Гулова Фото: Ольга Гулова  

 

 

Литература 

 

Валерий Клементьев 
 

ЗАПАХ МАМИНЫХ ПИРОГОВ 

Мамам

- Тр-трр-трр!!! - сухо протарахтел телефон. Такой старенький, что Сергей считал его давно уже умершим существом и реанимировал только тогда, когда необходимо было срочно позвонить на работу, в справочную или на вокзал. А это случалось так редко, что можно бы-ло бы, пожалуй, пересчитать по пальцам рук и ног.

Сергей не успел удивиться этому глуховатому потрескиванию своего молчаливого сожителя и скорее чисто рефлекторно приподнял трубку.

- Сергей?.. - то ли с огромной долей неуверенности, то ли с претензией на некую неожиданность спросил грубоватый, но знакомый голос, в котором хозяин комнаты узнал свою старшую сестру.

- Да…

- Это Ольга. Хорошо, что я тебя застала дома. Маме плохо. Скорее приезжай…

- У меня сегодня вечером поезд… - начал было говорить он, но сам почувствовал, как по-неестественному чуждо прозвучали его слова. Не сына, не брата, не дальнего родственника и даже не соседа по коммуналке, вечно не просыхающего Сашки - спившегося существа, еще вполне способного на большое чувство. Почему-то подумалось, что даже он более естественно говорит со своим котом-алкоголиком, подобранным на улице и выхоженным после трепки, устроен-ной ему собаками. А только что произнесенные родной сестре слова были словами какого-то чиновника, бюрократа, привыкшего разговаривать с людьми языком ссылок на тот или иной закон…

- Ну, как знаешь! - проговорил голос на том конце провода, - мое дело сказать…

- А что с ней? - начал было говорить Сергей, но в трубке раздались гудки - отбой.

Что с ней?.. Глупый, неуместный вопрос так и остался висеть в воздухе вместе с дымом недокуренной папиросы и с каждой минутой становился еще более глупым и неуместным.

Что с ней?.. Это вопрос сына, появляющегося у своей матери не чаще одного раза в год. Это вопрос сына, отделывающегося на день рождения и праздники скупыми телеграммами.

Что с ней?.. Это вопрос сына, ничего не знающего о своей 76-летней старушке: о ее здоровье, о болезнях, о ее жизни в маленьком деревенском домике, где он не появлялся…

Сергей попытался вспомнить, когда же он был в последний раз у своей мамы и после долгих стараний наконец-то сделал это - три года назад. Три!!! На ее день рождения. Тогда он возвращался из экспедиции на служебной машине и в Павловском Посаде купил ей огромный яркий расписной платок.

И сразу же перед его глазами всплыли давно уже позабытые детали той далекой встречи, полуистертые в памяти образы: старенькое, уже тогда удивившее его испещренностью морщин лицо мамы, выбежавшей, как молоденькая девчонка, ему навстречу и бросившейся на шею; вечно чем-то недовольное лицо старшей сестры, проворчавшей весь вечер что-то вроде: "Ну вот, дождалась своего люби-мого сыночка! Теперь радуйся!.." И запах. Незабываемый запах маминых пирогов.

От него вновь повеяло детством. И захотелось стать маленьким-маленьким. Почти беззащитным. И как когда-то вместе с сестрой Ольгой и младшим братиком Пашей вновь очутиться на этом празднике ожидания чуда…

А это, действительно, было настоящее чудо. С вечера закладывалось тесто, засыпались дрожжи, и дети по очереди подходили к печке и смотрели, как оно медленно, за сантиметром сантиметр, росло, увеличивалось в объемах, буквально пухло на глазах, пока не начинало переливаться через край. К тому времени мама успевала сделать самое главное - отварить и мелко нарубить яйца и сушеные грибы, приготовить рис и картофельное пюре с прожаренным до золотистости луком, протушить капусту - в общем, приготовить всевозможные начинки для будущих пирогов.

А потом начиналось главное - пироги укладывались на огромный противень и погружались в пышущую жаром печь. Через некоторое время мама доставала уже готовые пироги и укладывала их в большую зеленую эмалированную кастрюлю. Детям эта кастрюля, а вернее даже сказать - бак, казалась огромной-преогромной, как, например, египетские пирамиды, и они с замиранием смотрели на то, как она постепенно наполнялась пирогами с грибами, с рисом и яйцом, с капустой и яйцом, просто с капустой, с зеленым луком и рисом, с печенкой, пропущенным яблоком, мясом и рисом и, наконец, финтифлюшками. Именно так мама называла приготовленные из оставшейся массы и присыпанные сахаром кусочки теста, превращающиеся в ее волшебных руках в румяные, пышущие жаром сердечки.

Случалось такое на праздники. Ели пироги целый день, на второй день доедали. Но запах маминых пирогов оставался надолго, проникал в каждую щелочку старого деревянного дома и мог материализовываться в воздухе еще в течение нескольких недель.

…Сергей посмотрел на часы. Было три часа дня или вечера, так как за окном стоял зимний полумрак, готовый превратиться в ночь. Его поезд в 11 часов ночи. Добраться до деревни и вернуться назад в Москву было нереально. Оставалось одно - постараться добраться до деревни, повидать мать и чуть свет, на первом автобусе, перехватить поезд в Рязани. Главное - добраться до деревни. До райцентра - пожалуйста, без проблем. А вот дальше…

Еще десять лет назад перед Сергеем такого вопроса и стоять не могло - как добраться до дома. Добрая половина одноклассников осела в Сосновом. Игорь Богданов даже в одно время был главой администрации района, но ушел в Москву, на повышение. Как ушли на повышение и заместитель начальника уголовного розыска Алексей Ким, директор первой сосновской школы Анатолий Северов.

Хороший был класс. Неуемный. И все благодаря классному руководителю - учителю географии и истории Василию Васильевичу Катышкину. Что-то заронил он в души детей, заразил их стремлением жить с высоко поднятой головой, ставить перед собой высокие цели и стремиться к ним. Он так и говорил: "Великие цели. Их можно было и не достичь, к ним можно было даже не приблизиться, но ставить их перед собой и идти к ним должен каждый".

Но вот не всем это, пожалуй, удалось. Савушкин Егор и Меняйленко Светлана - первая семейная пара в классе - попробовали себя на поприще фермерства и остались без ничего: без земли, без дома. До копейки их обобрало государство денежными реформами и дефолтами, налогами и банальным рэкетом. Запил Егор, а Светлана уехала к своей старшей сестре за границу. Но это, пожалуй, исключение из правил…

А вот Сергея подхватил ветер дальних странствий. С такой любовью вел свои уроки Василий Васильевич, с таким упоением рассказывал он о той или иной стране, о необъятных просторах своей Родины, что Сергей еще с шестого класса решил: стану либо путешественником, либо геологом, либо, на худой конец, географом и изучу все хотя бы по книгам. И начал он это изучение с 12-томника Жюля Верна Василия Васильевича, стоявшего в классной библиотеке на самом видном месте. А потом были Джек Лондон и Майн Рид, Обручев и Арсеньев…

Сейчас в Сосновом почти никого не осталось - все перебрались в Москву или поближе к ней. Последний автобус, именуемый в народе "скотовозкой", отходил из райцентра в 18.00 и развозил работающих в Сосновом людей по деревням. И после 18-ти добраться куда-либо стало настоящей проблемой, тем более зимой. Это летом, особенно по пятницам, когда из Москвы на природу устремлялись дачники, еще можно было бы рассчитывать на удачу. Сергей так и делал: выходил на окраину поселка и стопил машину.

…В седьмом классе умер отец. Через год мать вышла замуж второй раз. За полуспившегося бобыля, проживающего в соседнем селе. Это сейчас, вспоминая слова своего классного руководителя, воспринимаемые им тогда как попытку ее оправдания, Сергей мог осознать, насколько по-женски правильно поступила тогда его мать. Что не смогла бы она одна вытянуть троих детей, всем дать образование, одеть и прокормить, в конце концов. Но тогда разительный контраст между отцом и чужим дядей, попивавшим и иногда поколачивавшим своих неродных детишек, задел и даже оскорбил его. И пусть отчим все делал по хозяйству сам: смотрел за огородом, заготавливал дрова -  и даже подрабатывал сторожем, что-то сломалось в отношениях между матерью и сыном, сделало их чужими людьми. И поэтому невидимый никому ветер дальних странствий уже тогда уносил Сергея подальше от своего дома, спасая от мысли, что он никогда не сможет простить свою мать за предательство по отношению к отцу.

Это уже потом жизнь сделала из него философа, воспринимающего жизнь такой, какой она есть. Не только в черно-белых красках, но и в серых, бурых, и даже бесцветных. А тогда он точно решил, что при первой же возможности уедет из дома и начнет свою, новую жизнь, где не будет места обману и лжи, не будет места несправедливости.

После окончания десятилетки он поступил в институт геодезии и картографии и почти все время жил в общежитии, лишь изредка навещая родных. Второй брат - Павел - поступил в мореходное училище. Сестра Ольга вышла замуж за афганца - бывшего десантника Поливанова Степана - переехала к нему в Белоруссию, родила двух детей. И поэтому каждый приезд сына был для матери настоящим праздником. Но что самое интересное, Сережа, никогда заранее не предупреждавший о своем приезде, каждый раз вновь оказывался в детстве - дома его ожидали мамины пироги. И пусть кастрюля уже не казалась такой большой, как раньше, пусть все съедалось чуть быстрее, чем лет пять-шесть тому назад, прежним оставался он - запах маминых пирогов, встречающий его всякий раз на улице, у калитки.

Вначале Сергею казалось, что он случайно попадал на пироги, но как-то раз пьяненький отчим проговорился: "А старуха-то как чувствовала - встала рано утром, тесто замесила, стоит, над начинкою колдует. Сына, говорит, жду. Я ей и говорю: "Ты что, старая, из ума выжила - в середине недели-то". А она, знай себе - пироги печет". Так ни разу и не ошиблось материнское

сердце. Может, и испекла мать за все это время лишние раз-другой пироги, но всякий раз Сергея встречал еще возле колодца запах маминых пирогов.

…Райцентр встретил его неприветливой поземкой, завыванием вьюги и довольно-таки неприятным снегопадом. На остановке такси не оказалось, и Сергей решил выйти на трассу, где он обычно ловил попутные машины. Путешествовать автостопом он научился еще в школе. Таким образом доехал и до Крыма, и до Кавказа. Только вот времена нынче другие - неспокойные. И не всякий попутчика возьмет. А тем более в такую-то погоду, когда и машин на трассе раз-два и обчелся.

Свою ошибку Сергей понял только тогда, когда достиг трассы. Надо было еще в Сосновом стучаться в первые попавшие дома, в которых стояли машины или были гаражи и предлагать деньги для того, чтобы его подвезли. Теперь же, когда он бесцельно простоял на обжигающем ветру минут двадцать, возвращаться назад не хотелось, и в голову пришла еще одна идея - пройти по трассе километра три-четыре до пересечения с бетонкой - уж там-то день и ночь шныряют дальнобойщики: кто-нибудь да подкинет. И Сергей пошел. Под завывание метели и какой-то странный боковой ветер с липким снегом.

Больше всего на свете ему сейчас хотелось домашнего тепла и уюта, того, что он так и недополучил, отказавшись в свое время от материнского тепла. Отношения с женой не заладились, и Сергей, оставив ей все нажитое имущество, еще с большим рвением принялся за работу. Такого трудоголика надо было еще поискать. В Москве у него осталась комната в коммунальной квартире, где он появлялся так редко, что она в буквальном смысле успевала зарасти слоем пыли. Основным же домом стала палатка, времянка или заимка - в зависимости от времени года и характера экспедиции. Чувство дома было потеряно окончательно и бесповоротно.

Тем более тогда, когда Сергей после развода с женой с неделю жил у матери. К тому времени отчим умер, но домой вернулась Ольга с двумя детьми. Ее муж - Поливанов Степан - тяжело заболел. Он вновь оказался на той самой войне, на которую "его никто не посылал". Сначала вскакивал по ночам, пытался по частям собрать своего друга, погибшего в БТРе, в котором они ехали вместе, потом несколько раз организовывал оборону, защищая свой дом от нападавших "духов". И, в конце концов, сжег его вместе с собой, чтобы "база" не досталась врагу. Степана спасли, но отправили на лечение в психиатрическую больницу, где он окончательно погрузился в себя. Ольга с детьми вернулась к матери.

Приезд туда же Сергея после развода она восприняла с агрессией, как некое покушение на ее права по отношению к дому, постоянно корила брата за то, что он не отсудил часть жилья у бывшей жены. Но больше всего ее раздражало хорошее отношение матери к сыну. От нее то и дело можно было услышать: "А ты лучше у сыночка своего спроси! Пусть твой сыночек этим и займется!". Вызов в экспедицию стал для Сергея спасением. Но возродившаяся было тяга к домашнему очагу снова угасла.

…Антонина Степановна к утру почувствовала себя лучше. В течение последних пяти дней почти не встававшая с постели женщина вдруг вскочила, словно лет сорок-пятьдесят тому назад с первыми петухами и принялась за дело. Она и не подозревала, что ее дочь, уже уехавшая к тому времени на работу, днем будет звонить брату и просить его приехать повидать мать, но какое-то внутреннее чутье подсказывало ей, что сегодня они встретятся. Руки механически выполняли любимые ее детьми операции: месили тесто, ставили на плиту грибы, рис, картофель… На душе было необычайно легко и спокойно. И когда Ольгины дети пришли со школы домой, в доме уже стоял приятный запах  бабушкиных  пирогов.

...Три-четыре километра превратились для Сергея в сплошной кошмар: сильный ветер, пусть и боковой, не давал ему даже видеть дорогу, если что-либо возможно было видеть в ночи, в которой переплелись два цвета - белый и черный. Как две силы - Добро и Зло. Только если в детстве все было предельно ясно: что такое хорошо и что такое плохо, белые и красные, комсомольцы и стиляги, патриоты и невозвращенцы и т.п. - но, чем больше Сергей набирался жизненного опыта, тем более непонятным становился для него смысл жизни. И теперь, пытаясь в ночи не сбиться с дороги, он где-то в глубине души почувствовал, что он так и не нашел ее - свою дорогу.

Впереди показалась бетонка - мелькнули огни убегающей фуры. Надо пройти еще немножко - метров пятьсот до остановки… Вот, наконец-то, и она. Теперь главное - не пропустить машину. Только немножко придя в себя и отдышавшись, Сергей увидел, что вся его правая сторона превратилась в одну сплошную ледышку - от лица до куртки, на которой от мокрого и пронизывающего ветра образовалась корочка льда, словно панцирь на черепахе. Это сравнение немного позабавило его, и Сергей, бросив походный рюкзак на скамейку, попытался счистить с себя образовавшийся нарост.

 "Уже одиннадцать ночи. Если повезет, то доберусь к полуночи. Повидаю маму, переночую, а там… Кружечка горячего крепкого чая с душицей… И любимые мамины пироги… " В предвкушении встречи с родным домом Сергей вдруг почувствовал, что ему уже никуда не хочется ехать: ни в экспедицию, ни в командировку. Сейчас ему хотелось одного - прижаться спиною к теплой печке,

взять в руки мамину руку и стать таким маленьким-маленьким, беззащитным, беспомощным… И вдруг он почувствовал еле уловимый запах. Запах, знакомый с детства, запах маминых пирогов. Вот они, мои любимые, с грибами. А это с зеленым луком и яйцом. Интересно, а откуда зимой - зеленый лук? А это с печенкой… Ольга с фермы, небось, принесла… Главное -  не пропустить машину. Ну где же, где же ее огни?

Сергей сел на лавочку и поглубже "зарылся" в куртку: "Бог с ней, с экспедицией… Ни в какую командировку я больше не поеду… Гори оно все синим пламенем… Не поеду, пока не отведаю всех. С чем для начала? С рисом и яйцом… Потом с капустой… А самые любимые - с сушеными грибами - в самом конце…".

Сергея буквально ослепил яркий свет проносящейся мимо фуры. Проспал… Протяжный звук тормозов… Пропахшая дорогой кабина дальнобойщика… Деревня Коржи… Поворот на Кузьминки… А вот и дом… Горит свет… Скрип третьей ступеньки, на которую Сергей старался не наступать, когда приходил домой позже дозволенного… Обитая потрескавшимся кожзаменителем дверь… Яркий… Ослепительно яркий свет… Мама… Улыбающаяся… С радостно распахнутыми объятиями… Мама… Милая моя мама… Как долго я шел к тебе…

Горячий чай с душицей… И запах… Запах маминых пирогов…

…Антонина Степановна умерла около полуночи. Сидя у окна и смотря на дорогу. Ольга сразу и не догадалась, что мамы уже нет. Мало того, ей даже показалось, что она с кем-то разговаривает, что-то тихо бормочет про себя. Где-то приблизительно в это же время водитель-дальнобойщик, возвращающийся из Москвы, с небольшим опозданием заметил в свете фар сидящего на скамейке мужчину. С небольшим опозданием дал по тормозам и, видя, что на остановку машины никто не отреагировал, сам, с большой неохотой, вылез из кабины. На скамейке сидел мужчина, правая сторона лица которого была покрыта инеем. Глаза его были прикрыты, но создавалось впечатление, что они улыбались, как и улыбался он сам. Открытой детской улыбкой.

Маму и сына похоронили вместе, в один день. Помянули дома, пирогами, которые она в необычно большом количестве напекла в день смерти. Хвалили за мастерство да еще за то, что подготовилась к смерти и меньше хлопот доставила дочери своей Оле в приготовлении поминального стола. А еще говорили о том, что сына своего с собой забрала. Но как-то вскользь. А больше все о пирогах да о пирогах.

К вечеру разошлись. К утру после перемытой посуды и нахлынувших воспоминаний заснули самые близкие - Ольга и Павел с женой, прилетевшие аж из Владивостока.

На следующий день пригласили соседей и вновь поминали. В шесть вечера был съеден последний пирожок - с грибами…

…Но в доме еще несколько недель стоял стойкий запах - запах маминых пирогов.

 

СНЕГОПАД

Разбушевался снегопад,
И сводки как с фронтов – военные.
Пытался дворник оказать
Ему один сопротивление.

Но скрежет стареньких лопат –
Не панацея от сошествия.
И постепенно снегопад
Уединился в сумасшествии.

И всех вокруг поразогнав,
Метелей снежная идиллия
Лишила все тропинки прав
И сделала непроходимыми.

И в окруженье снежных вьюг
Несётся он один и конь его.
Лишь слышится подковок стук
Над этим городом бесформенным.

 

АЛЁНУШКА

С неба потекли природы слёзы,
Разлетелись птицы кто куда.
И уже Алёнушкою Осень
Загрустила тихо у пруда.

Всё быстрее наступает вечер,
И туманы шалью пуховой
Тонкие, озябнувшие плечи
Укрывают вместе с головой.

Что тебе, Алёнушка, не спится
Над листом озерного стекла?
От тяжёлых мыслей не укрыться
Памятью вчерашнего тепла.

И в природе всё закономерно -
Лишь в разлуке учимся мы ждать.
Обладая мудростью Минервы
Жизнь не поворачивает вспять. 

И пускай привиделось плохое:
Звон котлов и запахи костра –
Мы переживем и не такое,
Любящая старшая сестра… 

Слышишь плач Иванушки? Ответь мне:
Сколько на Руси бескрайней их?
Так зачем же прятать звуки эти
В грустной тайне омутов земных?

Чтобы в налетевшей зимней вьюге
Тихой ночью слышался для всех
Голос не твоей зимы-подруги,
А колдуньи леденящий смех?

Видно сразу - на твои поминки
Запасла, проклятая, холсты… 
…Стынут в отдалении осинки,
Согревая золотом листвы. 

По бокам, застыв, как часовые,
Ей на ухо шепчут камыши:
«Сколько гнуло нас, а мы – прямые!!!
Не спеши сдаваться, не спеши! 

Ведьме старой бесноваться рано:
Ей назло - все будет хорошо.
Пусть прибережет свой белый саван,
Только для кого-нибудь ещё». 

…Ветерок колышется над плёсом
И забыв про горе и печаль
Смотрит вверх Алёнушкою Осень,
Провожая птиц, летящих вдаль. 

Всё вернётся - каждая страница
Книги жизни, сколько ни листай…
Пожелай же улетевшим птицам
Возвратиться в милые места. 

Чтобы завтра, оказавшись снова
После долгих зим в родном краю,
Встретило их ласковое слово - 
Песенку услышали твою.

 

ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ

В жизни что-то от Чехова,
В жизни что-то от Горького.
И винить в этом некого –
Извиваясь позёмками,

Беспросветное прошлое
Не вливается в новое.
И встречает нас крошево
Вместо сада вишневого.

Сколько бы мы ни спорили – 
Всё заметнее трещины
На пространствах истории,
Нам с тобою завещанных.

Сколько бы мы не клеили –
Всё кончается вывихом.
И не хватит нам времени,
Чтобы клею подвысохнуть.

Вместо звонкого смеха и 
Вместо говора бойкого
В нас есть что-то от Чехова,
В нас есть что-то от Горького.

И забыв то, что смертные,
Мы на карканье ворона
Прометеевской жертвою
Или данковским гонором

Отвечаем заученно,
И вперед дальше с песнею…
Сколько судеб замучено
Этой интеллигентностью.

…Но в распластанье жертвенном
(Не от случая к случаю) 
Жизнь по капельке, медленно,
Устремляется к Лучшему.

И гордяся успехами –
Небольшими, и с горкою –
Знайте: есть в них от Чехова!
Знайте: есть в них от Горького!

 

Влад Кухарский

Зимнее утро

Мороз и солнце, день ужасный,

От холода я стал весь красный.

Отдай, мой враг, шинель обратно.

Мне было от тебя отвратно

Я дома выпью молока,

И на сегодня всё пока.

А завтра я пойду гулять,

И стану красным весь опять,

И буду чай горячий пить,

Ковёр я пыльный буду бить,

И дальше всё идёт по кругу.

Но вдруг завёл себе я друга,

С Фомой играли мы в снежки,

И в снег мы ставили флажки

И между ними пробегали

Но нас за это покарали

Тремя контрольными подряд

Ведь это кара для ребят.

Три раза ссорились мы с ним

Мирились сорок раз

И вот такой у нас девиз:

Привет, гуд бай, атас!

 

Галина Белякова
 

Расти и процветай!
 

Зеленоград, Зеленоград,

Тобой живём душою в лад,

Где лира, муза, чудеса

И голубые небеса.

Ты процветай, расти, родной,

Наш светлый город молодой.

Огнями, речками зови,

Где говорим мы о любви.

И в отражении реки

Все зданья белы велики.

В своём величии стоят

И с небесами говорят.

Зеленоград, Зеленоград,

Тобой живём душою в лад,

Где лира, муза, чудеса

И голубые небеса.

 

Болдов ручей
 

У ручья сижу в догадке:

«Где же Байка? Тут текла.

Невозможно без оглядки,

Но судьба ей нарекла.

В час воинственных сражений,

Где смешалась вся земля,

Да какое здесь спасенье? -

Пересохла вся вода.

Далеко ушла в глубины,

Лишь овраг да ручеёк

В память нам о Байке ныне

Нам напомнят о былом.

По весне о Байке речке

Ручеёк нам пропоёт,

Как бежали вдоль овечки,

Облака по глади вод.

 

На этом месте…
 

Когда-то были здесь деревни,

Росли, цвели, дышали волью.

Пришла война. Дома, деревья

Смешались все с землёй и с кровью.

На этом месте вырос город,

Зелёный город новый, стройный

Красив, многоэтажен, молод,

Как на дрожжах растут районы.

Проспект Панфилова – он память

Бойцам, всем жителям деревне,

Здесь под Москвой стоявшим насмерть

За Родину свою издревле.

По нраву город горожанам,

Ему и кланяюсь я низко.

От счастья, что зажили раны,

Несу я дань всем Обелискам.

 

Возвращались побратимы
 

Не забудем сорок первый –

День потерь и неудач.

Память друг мой самый верный

Помнить будет и Рейхстаг.

Шёл победой окрылённый

Ветеран-солдат живой

И с мечтою потаённой--

Поскорее бы домой! -

В сёла, хаты, и деревни,

И в аулы, в кишлаки.

Возвращались, как и в древне,

Все герои удалы.

Возвращались побратимы

Опалённые войной.

Честь и слава между ними

Окрещённые огнём.

День Победы не забудем,

Не забудем мы войну!

Эти даты чётки будут

В каждом сердце не одну –

Не одну весну иль осень,

Или зимних холодов.

Памяти не сделать прочерк

Безрассудству всех веков.

Возвращались побратимы,

Защищая Дом родной -

Было, чтоб невозвратимым

Даже мысленный разбой.

 

Андрей Беньковский

Тысяча рублей 

На дворе стоял октябрь: холодный и сырой.

Уже стемнело, хотя было не поздно. В «японском» ресторане, в уголке за столиком уютно устроилась парочка. Горели свечки в глиняных подсвечниках в форме драконов, у стен стояли искусственные сакуры - все в бело-розовых цветочках, в полумраке бесшумно сновали официантки в разноцветных кимоно, …еще  чуть-чуть фантазии, и легко можно вообразить, что ты не в осенней Москве, а в весенней Японии.

 

Максим поставил на стол маленькую красную коробочку: - Это Вам, Елизавета Михайловна.

Лиза открыла: – Ой, какое колечко... Где нашел такую красоту?

- Знаю магазин один... Лиза, это… как сказать… не просто колечко…

- Да вижу. Золотое?

- Золотое.

- В честь какого праздника?

- Ну.. так, вот…

 

Лиза надела кольцо на левый безымянный палец, посмотрела на Макса, улыбнулась:

- Наверное, я знаю. Можно я тебя спрошу, по секрету, только не сердись, если не угадала: мы с тобой поженимся?

- Поженимся, точно поженимся. Я… это, Лиза, поэтому... кольцо…

- Ты хороший.  А камушек какой? Так переливается. Горный хрусталь?

- Обижаешь, Лиза. Это бриллиант.

- Такой большой?

- Пять карат. Мы как раз пять месяцев знакомы… Я подумал… как бы юбилей. Лиза, я несколько раз собирался сказать тебе…

- Макс, зачем? Даже представить не могу, сколько это может стоить. Наверное, бешеные деньги?  У меня был масюсенький бриллиантик, так и тот – на миллион. А этот?..

- Лиза, это подарок. Цена не обсуждается.

- Спасибо, Макс, ты чудесный!

 

В этот момент зазвонил сотовый.

- Лиза, извини, я на минутку, - Максим встал и направился к дверям ресторана: - Я это уже слышал! - раздраженно говорил он в трубку: - Ты когда должен был деньги вернуть?... А меня не касается... Тебе крайний срок - завтра... Откуда хочешь достань!

***

Когда Максим и Лиза вышли из ресторана, чуть накрапывал дождик. Надо было перейти на другую сторону проспекта. В ярко освещенном желтыми лампами подземном переходе стояла бабушка: - Молодые люди, не проходим, покупаем яблочки антоновские, свои...

Немного поодаль к стене прислонилась спиной другая женщина, закуталась в потертое выцветшее пальто, которое когда-то было зеленым, глаза опустила в пол, в руках держала картонку. Картонка была засаленная и потрепанная, давно бывшая в употреблении; на ней толстыми синими буквами было выведено: «Помогите, люди добрые! Моему сыну срочно нужна операция! Нет денег…» (Дальше редко кто читает).

 

- Макс, давай поможем?.. - Лиза остановилась.

- Ты что, не видишь? Алкоголичка… Не хватает на выпивку…

- А если нет?

- Что - нет? Посмотри: лицо какое пропитое. Ладно, хочешь - грабь, - Макс раскрыл портмоне.

Лиза вытащила тысячную купюру.

- Могла бы поменьше взять… Говорю тебе: на бутылку собирает. Куда ей столько?

- Не знала, что ты такой жадный. Сам в ресторане за какую-то там икру меч-рыбы больше заплатил…

- Я попрошайкам не подаю, принцип. А ты - пожалуйста, я подожду, – он прошел мимо, демонстративно отвернувшись от нищей, остановился в конце перехода.

- Господи, - прошептала Лиза: - Сделай так, чтобы эти деньги принесли добро людям, а не зло, - подошла и положила в лежавшую на полу коробку из-под обуви тысячу рублей. Там была только мелочь и одна пятидесятирублёвая бумажка. Сверкнул большой круглый бриллиант, украшавший Лизино кольцо.

Женщина в зеленом пальто перекрестилась и проговорила: - Добрая девушка, спаси Вас, Боже... Перстень у Вас красивый…

- Дааа, - довольно протянула Лиза: -   жених подарил.

- Дай Бог здоровья, счастья и любви Вам и жениху Вашему, - женщина  вынула тысячу из коробки, свернула и сунула в карман пальто: - За кого мне молиться?

- За Елизавету и Максима.

***

- Не сердись, пожалуйста, - Лиза подошла к Максу, взяла его под руку: -  Ну, может быть, ты и прав… А у нас с тобой сегодня хороший, особенный день. Спасибо, что разрешил мне.

Они вышли из перехода и направились к машине, оставленной у стены дома.

«Почему там толпа? Зачем они окружили наш джип?»

-  Пропустите, это моя машина! - Макс, работая локтями, протолкнулся вперед, и ему стало не по себе: салон был раздавлен в лепешку бетонной плитой. «Откуда?!» - посмотрел вверх:  на пятом этаже отсутствовала часть ограждения балкона:  «Вот как сейчас дома строят!.. Похоже, только что сверзилась… Полиция еще не примчалась».

Через толпу пробралась невеста Макса, вскрикнула и закрыла лицо руками.

 

- Лиза, если бы я тебя не послушал, и мы бы не остановились в переходе…, вот страх-то...

- Макс, это она! Ёе молитвами... Я должна к ней вернуться! Подожди здесь!

 

Лиза бежала к подземному переходу и думала: «Столько людей проходят мимо, редко кто монетку кинет. А как Бог рассудит? – никому не ведомо. Может, эта бедная женщина как раз и попадет в рай? А мы со своими деньгами – неизвестно еще куда…»

Девушка спустилась в переход. Бабуля с яблоками на месте, а той женщины в старом пальто нет! Только пустая картонная коробка. Лиза пробежала переход насквозь, выскочила с противоположной стороны: не видно нигде. Вернулась к Максиму.

 

- Ну, как там твой ангел-хранитель?

- Нет ее. Ушла... Макс, ты очень расстраиваешься, …из-за машины?..

- Всё нормально.

- Тебе деньги будут нужны. Можешь перстень продать.

- Не уважаешь ты меня, Елизавета Михайловна. Во-первых, подарок; а во-вторых, деньги, слава богу, не последние. И что - деньги? Главное: ты жива, ну и я тоже. Такие у нас дела...- Макс задумался, достал сотовый, набрал номер: - Привет! Мы с тобой говорили сегодня... Слушай, не парься ты с этим долгом... Чего?..  Себе оставь... Я тебе говорю... Не за что, - выключил телефон и сунул в карман.

 - Давно ты, Лиза, последний раз на автобусе ездила? Пошли на остановку.

 

***

В однокомнатной квартире нового 14-этажного жилого дома не было почти ничего, даже занавесок на окнах не было. Только обои, кое-как поклеенные строителями, да лампочки, свисавшие с потолка на проводах. Мебели было совсем мало, а книги стояли на полу вдоль стен. Тоня сидела у кроватки годовалой дочки. У малютки была высокая температура. Врач ушел, и Аркадий заглянул в комнату:

 - Что у нас хорошего?

- Что? Ничего хорошего: бронхит. Врачиха слушала, слушала –  воспаления легких нет, слава Богу. Вот листок – написала, чего купить. Сходи в аптеку сразу, не откладывай.

- Лекарство дорогое?

- Не знаю. Она цену не сказала. Возьми всё, что есть, кошелек в коридоре.

 

Аптека располагалась в соседнем доме, на проспекте, и через пять минут Аркадий уже открывал стеклянную дверь. Воздух в аптеке был пропитан смесью лекарственных запахов. Девушка - провизор посмотрела рецепт, достала из шкафа и поставила на прилавок белую баночку с голографической этикеткой: - Скидка у Вас есть?

- Да, пожалуйста, - Аркадий достал из кошелька дисконтную карту.

- Со скидкой будет восемьсот восемнадцать рублей.

- У меня не хватает, я не знал, что так дорого. А другое что-нибудь можно, вместо этого?

- Не рискну Вам предлагать, я не врач. Раз доктор прописал… Поищите, может с мелочью наберете?

- С какой мелочью?! Трехсот рублей не хватает… Извините.

 

"Что делать?" – Аркадий, понурившись,  брёл по улице: «В пору начать клянчить у прохожих, как та бабка, стоит целыми днями в переходе: помогите, люди добрые!»

***

- Замерзла я сегодня,… - Зинаида сидела на кухне возле батареи, потирала руки, пытаясь согреть окоченевшие ладони. На плите весело урчал закипавший чайник.

- … но повезло как! Вась, ты представляешь: одна девица тысячу рублей дала, богатая... Дай Бог ей здоровья. Кольцо у нее было такое, с драгоценным камнем. Еще имя красивое: Елизавета. Собирайся-ка, в магазин, коньяк возьми, слышишь, ну и закуску - получше чего-нибудь, а я уж из дому не пойду, совсем продрогла. Выпьем, сынок, за нее, чтобы у таких людей, как она, деньги водились. Тогда и мы не пропадем.

-Тысячу рублей? Врешь, мать.

- Смотри, Фома неверующий, - Зина полезла в карман пальто, перекинутого через спинку стула: - Да где ж она? Помню: свернула и в карман. У подъезда, что ли, выронила, когда ключи доставала?

- Бог тебя наказал: чего побираешься? Самой не стыдно? Пенсия маленькая... А у кого большая?

- Щас, - Зина набросила на плечи пальто и выскочила на лестничную клетку. Вниз по лестнице застучали шаги.

 

Тусклый фонарь над входом в подъезд освещал деревянные лавочки, желтые кленовые листья, лежавшие на мокром асфальте. Людей не было; но и купюры той не было. «Дальше идти искать, на проспект? Там разве найдешь? Уже поднял кто-нибудь. Эх, правда, Бог наказал…»

***

Аркадий заметил на асфальте маленький синеватый сверток, похожий на купюру. «Фальшивка, рекламная листовка какая-нибудь или эта, из киоска: «Тысяча бабок Банка приколов». Шутники специально так сложили, чтобы спутать можно было", - Аркадий усмехнулся, но всё же поднял бумажку и развернул: новенькая "тысяча", немного отсыревшая.

«Не может быть», - огляделся по сторонам. Ему казалось, что сейчас кто-то набросится на него сзади, станет отбирать деньги. Но рядом никого не было. "Первый раз вижу, чтобы такие деньги на улице валялись". Стал вертеть бумажку перед светящейся витриной магазина, силясь разглядеть водяные знаки: «Вот, на просвет – Ярослав Мудрый... Настоящая!». Аркадий сжал купюру между ладонями, хотел, чтобы от тепла его рук она  поскорее просохла. Побежал в аптеку.

***

- Хватило денег? - Тоня всё так же сидела рядом с дочерью, подняла грустные глаза.

- Да! Я тысячу рублей нашел. Просто так на асфальте лежала. Чудеса...

- Вот здорово! Но ты тише, не кричи, она только заснула.

- Еще, когда шел, видел: у второго подъезда под окнами внедорожник навороченый кто-то поставил. А на него сверху кусок от балкона упал - прямо по крыше! Люди говорят, в машине не было никого. Не знаешь, кто во втором подъезде на пятом живет? Вот попали соседи! Не расплатишься!

- Чего соседи? Строители виноваты. Дом только сдали, он уже разваливается.

- Ты им докажешь, пожалуй... Крутые, небось. А если бандиты какие-нибудь?

- Слава богу, не наш балкон...

- Я вот еще яблок купил, у бабушки в переходе, для Ксюши. А это тебе, - Аркадий протянул розовую гвоздичку, простую, без подарочной обертки.

- С ума ты сошел… Все деньги за ипотеку отдали, а до зарплаты неделя...

- Да ладно, всего сороковку стоит... И вообще, это не просто так.

- Не просто?

- Я тебя люблю. Выходи за меня замуж?

- Да мы ведь расписаны.

- Ага, расписаны...  Нас за это из дома выгнали…

- Ну и что? Мы вместе. Это же главное?

- Конечно, но хочется, чтобы праздник был, а то закрутились совсем…

- С маленьким ребенком какие развлечения?

- Вот я и говорю: придет зарплата, друзей позовем, отметим… Вторая годовщина, кстати - "бумажная свадьба"...

-  Мне тоже хочется, чтобы была свадьба.  Давай, когда Ксюшка поправится?

 

Майя Барахова

Покров

К 75 -летию со дня рождения Э. И. Дашкова

Удивительно пастельным
Нынче выдался Покров.

Словно писан акварелью
Чудный лес, что за окном.

Красота и боль природы
В этот день, как благо дать..

Может быть, то не случайно,
Как теперь узнать?

Образ Эдика печальный
Нас преследует в Покров.

Вспоминаем. Очень цельным
Был дендролог наш, Дашков.

Память о себе оставил,
Кто бы спорил. Это явь.

Для уюта он старался.
И предвидел всё, представь!

Может, в год свой юбилейный
Этим сказочным явленьем

Он напомнил о себе?

 

К юбилею В. К. Журжина

По городу Зелёному
Шагает господин
Добрейший из волшебников
Естественный блондин,
Великодушный сказочник
С фамилией Журжин.

Походкою  размеренной
Шагает налегке,
Не замечая лет своих
В заплечном рюкзачке.

Владимир Константинович,
Друг детворы большой,
В республику мальчишечью
Поверил всей душой.

Немало лет старательно
Он пестовал сердца,
Делясь богатством опыта
Художника – творца.

Он обучал глазастеньких
Мальчишек лет с шести:
-поэзии в художестве,
-рисунку на холсте,
-природному изяществу
резьбы по бересте.
/Подстать Морозу –дедушке
Из терема Усть-Южного
   На Сухоне реке/.

Водил лесными тропами
Подростков круглый год,
От царства Берендеюшки
Даря заветный код.

Мир сказочный кудесника
Несказанно богат:
Добра, житейской мудрости
И знаний прочных клад.

А кредо земное
одно на все дни:
   - не навреди!

 

Евгения Черкашина 
 

Новогодняя любовь 
 

      Веселый праздник Новый Год!

      Пустился в пляс, и нет забот.

      Целый год ведь впереди,

      Смело ты в него войди.

 

     Воробей в окно стучит:

    «Тебя - с праздником», пищит.

     Как не пожелать ему удачи,

     Ведь не может быть иначе.

 

      В жизни все наоборот,

      В душе такой переворот,

      Чувство вдруг проснулось,

      Любовью новой обернулось.

,

     Все ненужное отбрось,

     У тебя все было врозь.

     К своей любимой торопись,

     Радостью с ней поделись.

 

     В ваши открытые сердца

     Вошла любовь вся до конца.

     И природа любуется ею,

     Словно голубкой своею.

 

     Мечты сбываются всегда,

     Если приложить к ним труда.

     Свою жизнь устроить сможешь,

     Когда основу в ней заложишь.

 

Елена Шмидт

 

Осеннее обострение

Вот и лето ускользнуло,

Словно хвост мышиный в норку.

И опять мы смотрим снуло,

Тёплых дней моля, как корку

Просит пёс голодный взглядом,

Хоть и знает, что без проку.

Прочь уходят те, кто рядом,

Не переча тщетно року.

Осень золотом поманит,

Взор пленив плодов обильем.

Всё пройдёт, пройдя, предстанет

То ли сказкой, то ли былью.

                    

Как все

В одном из супермаркетов Москва возле касс висит объявление: «Сотрудников магазина пробивают на обед без очереди».

Огибаю очередь, подхожу к кассе и вежливо прошу пробить мне парочку сотрудников магазина на обед, без очереди. Замотанная предпраздничной круговертью кассирша, не глядя на меня, бросает:

– Спросите очередь. Если пропустят – пробью.

– Ещё чего! – орёт корпулентная тётка из очереди – Подумаешь, фря какая! Все спешат. У меня дома тесто перекисает!

– А мне за ребёнком в детский сад надо! – подхватывает другая женщина.

– А у меня ребёнок из школы вернулся, сидит дома, голодный!

– А у меня муж с работы придёт, найдёт водку в новогодней заначке и нажрётся, прямо сейчас!

– А у меня дома утюг невыключенный! И, ничего, стою, как все.

– Но тут же написано, – робко возражаю я, всё ещё надеясь привлечь внимание к тексту объявления.

– Мало ли, что написано! – гаркнул дюжий мужчина – Совесть иметь надо! Встаньте в очередь, как все, и не выделывайтесь!

Я встала в очередь. Как все. И не стала «выделываться».

                                                                                       

Жертва санкций

Вчера вечером, в двенадцатом часу, мне позвонил старинный приятель, бывший коллега. Достигнув пенсионного возраста, он, будучи доктором наук, перешёл на  руководящую должность в редакцию солидного научного журнала и, параллельно, занялся общественной деятельностью.

– Ты представляешь, – не поздоровавшись, закричал он в необыкновенной ажитации  – я попал под санкции! Мне запретили въезд в Штаты и заморозили вклад в американском банке!

– И много ты потерял? – вежливо поинтересовалась я, недоумевая про себя: в бытность работы в нашем учреждении, знакомый славился тем, что зарплаты ему хватало ровно на неделю, по истечении которой, он бегал по всем отделам, перехватывал у коллег рубли «до получки», устраивал себе разгрузочные дни и норовил проехать зайцем в автобусе.

– Чего потерял? – не понял он.

– Денег, естественно.

– Каких денег?

– Ну, не знаю, долларов, наверное.

– Каких долларов?

– Ну, тех, что заморозили на твоём счету в американском банке.

– Ты, что, спятила?! – заржал приятель – Откуда у меня счёт в американском банке?! Ну, ладно, пока! Я сейчас Лёшке позвоню, похвастаюсь. Пусть позавидует!

 

Тамара Улахович
 

Шутка

Не первый год в деревне я зимую,

Когда из всех живых лишь я, да печка.

Вот, где б, найти мне душеньку родную,

Где отыскать родного человечка?

 

Чтоб верил он в стихи, в беду – не верил,

Шутил бы, не давая мне скучать,

И чтоб людей деньгами он не мерил…

Но, где такое чудо отыскать?

 

***

Сладок сон и привычна поза,

Но откуда, опять, сквозь сон –

Сердце ноет, скребёт заноза,

И невольно сквозь сон – стон…

 

Мир полночный спокойно дышит,

Но, как страшно звучит в тиши,

Хоть другие его не слышат,

Крик мятущийся, крик Души.

 

Внуку

Всё чистое и светлое – в тебе

Мой внук, моё сокровище, дыханье.

Недолгое с тобою расставанье

Меняет сразу всё в моей судьбе.

 

С пелёнок поднимала я тебя,

Мы по лесу в мороз и в дождь гуляли,

Стихи и песни вместе сочиняли,

И даже, если ссорились – любя.

 

Уже подрос и делаешь всё сам.

Здоровым стал, и добрым, и красивым.

Тебе, родной, чтобы ты стал счастливым,

Я жизнь свою до капельки отдам.

 

***

Всё дано мне на радость:

Заботы, и думы, и встречи,

И ночная гроза,

И тропинка в рассветных лучах.

Всю бы землю хотела

Взвалить я на хрупкие плечи,

И не чувствуя тяжести,

Гордо нести на плечах.

 

Друг вороны

Октябрь. Вечерело. Чуть моросил дождик. По Берёзовой аллеи, ещё кое-где по-летнему зелёной, слегка ссутулившись, шёл мужик, одетый тепло и небрежно. В полупрозрачном пакете болталась бутылка водки. А на плече, прижавшись к небритой щеке, пригрелась ручная, старая, большая ворона. Мужик что-то бормотал под нос. Может, молился, а может просто матерился, что на закуску не хватило. Ворона, скосив фиолетовый глаз на заросшее седой шерстью ухо, слегка трогала его крепким клювом. Мужик поворачивал к ней вдруг посветлевшее лицо и, слегка улыбаясь, нарочито грубо, неожиданно высоким, чистым голосом выкрикивал:

– Катька, не балуй, зажарю.

Ворона нехотя отпускала ухо и ещё плотнее прижималась к шее…

Со своей вороной мужик был один на целый свет, как последний кленовый лист, что сорвавшись с ветки и кувыркаясь, мягко ложился в чёрный след на влажной земле.

 

Анатолий Татаринцев

Миллионер

     Когда Василий Палыч подавал в окошко сберкнижку и паспорт, его мысли бродили где-то… и он никак не мог сосредоточиться на процессе получения пенсии. Он радовался, что сегодня хороший день, и солнышко, наконец, проглянуло после почти двух недель пасмурной погоды, и очередь в сбербанке всего три человека.
     Казалось бы, ничего особенного, а настроение такое, будтодолжно случиться что-то хорошее, необычное.
     Совсем молоденькая девушка в это время нажимала кнопкиаппаратуры. Аппарат выдавал нужные данные на экран и из узкой щелки печатающего устройства выползала белая ленточка бумаги. Девушка рвала эти испечатанные бумажки и глаза ее выдавали тревогу. Наконец она спросила:
  - Сколько будете снимать?
  - Да чего там, давайте все! – как всегда, ответил Василий Палыч.
  - Но все мы выдать сейчас не готовы. Такие суммы надо заказывать заранее .
  - Почему заранее, что это очень большие деньги, что ли ? На них не купишь даже железную дорогу! – Он вспомнил, как внук Сережка все клянчит у него железную дорогу.
     Железная дорога Василию Палычу и самому нравилась, но уж больно дорогая. Куда ему пенсионеру?
  - Может, для вас это и не большие деньги, а для нас значительные.
Придется подождать!
     После этих слов девушка взяла все документы и бумажки, и исчезла где –то за стеллажами в проеме двери. Ее не было минут десять, а может и меньше, но,когда ждешь, минуты тянутся медленно, а настроение портится быстро. Но сегодня ничто не могло Василию Палычу испортить настроения. Его мысли бродили где-то далеко, в неведомых мирах.
     Окошко номер один было в отдельном помещении и там сидела кассирша. К окошку иногда подходили посетители, подавали свои жетоны и забирали деньги и сберкнижки.
     Василий Палыч стоял боком к окошку, чуть в сторонке, чтобы не мешать тем, кто подходил за деньгами. Минут через пятнадцать вежливая тетя вошла из каких-то внутренних помещений в кассу с инкассаторской сумкой и бросив на Василия Палыча улыбчивый взгляд, передала сумку и документы кассирше.
     Кассирша давно поняла, кто ждал эти деньги, но еще раз заглянула в паспорт и только после этого положила паспорт и сберкнижку в металлический ящик и потянула ручку на себя.
  - А куда вы будете принимать деньги? – спросила она через микрофон.
     Василию Палычу, который до сих пор ни о чем не догадывался,стало жарко. Голова сразу, буквально в миг, разболелась, ноги стали чужими, и ему пришлось облокотиться на палочку, чтобы не упасть. Во рту стало сухо, а язык деревянным. До него стало доходить…
     В голове закрутились картины и варианты: богатый дядюшка в Америке? Откуда? Компенсация за работу отца в немецком плену? Может быть… Очень возможно… Но спрашивать он не стал. Дают бери, а бьют - беги! Вот девиз его нелегкой жизни.
     Он, суетясь, достал полиэтиленовый пакет, который всегда былв кармане. Тем более что после сбербанка он обычно заходил в магазин – традиционный ритуал пенсионера. В магазине он выбирал что–нибудь вкусненькое. Себе две бутылки пива и крабовые палочки, жене–бананов (очень Нина Андреевна любила бананы!), а внуку Сережке «Чупа чупсы» и сухарики «Емеля», хотя не мог понять, что в этих сухариках. Но сегодня он вряд ли зайдет в магазин.
     Тем временем кассирша пропускала через аппарат купюры по тысяче рублей и складывала стопками перед собой. Таких стопок набралось уже штук двадцать.
     Василий Палыч чуть – чуть пришел в себя , хотя голова шла кругом, расстегнул куртку, поскольку весь взмок, и в то же время его знобило.
     После всех процедур по пересчету денег кассирша опустила шторку на окне и попросила выйти из комнаты всех кроме Василия Палыча. Затем шторка снова поднялась. Василий Палыч на мгновенье зажмурился от яркого света. Он весь похолодел ,будто на него вылили ведро холодной воды, а кассирша тем временем со спокойным лицом стала подавать через хитрое устройство, в виде двигающегося ящика, стопки денег.
     Василий Палыч взял трясущимися руками первую пачку и, цепляя за края, положил в свою полиэтиленовую сумку синего цвета и тут рассудок оставил его. Перед глазами поплыли круги, и он будто взлетел. Потом в воздухе его опрокинуло, и он понял, что падает в пропасть… В голове была какая – то чертовщина. Да и вообще, в своем ли он городе? Он даже не понял , как оказался на улице.
     Он шел на полусогнутых ногах и при этом припадал на одну сторону. В нем боролись желания пуститься бегом, скорее, подальше отсюда и боязнь, что его могут в чем-то заподозрить. И от этого ноги не распрямлялись.
    Но, кажется, все обошлось. Вот он уже дома, на диване, еще не убранном с утра, рядом стоит пакет, набитый деньгами.
  - Сколько же здесь? – первое, что пришло ему в голову. И тут он решил заглянуть в сберкнижку. Стал рыться в карманах. Вот паспорт, вот пенсионное удостоверение с картой москвича, а где же сберкнижка? Он нашел ее в пакете среди денег. Раскрыл ее , и в графе «Расход» обнаружил запись: 2 млн. 135 тыс. 32 руб. 68 коп. В графе «Приход» было несколько строчек цифр, но он не стал на них обращать внимание. Что за чертовщина?! Василий Палыч на всякий случай ущипнул себя:
«Вроде не сплю! Ну и ну! Я же миллионер!» Он даже попробовал вслух произнести эти три слова, но у него ничего не получилось.
     Что же теперь делать? А вдруг кто-то узнает о таких деньжищах?! Жена нечаянно трепанет кому- нибудь, а может, кто-то видел, как он их получал.
     Он стал припоминать, не было ли вместе с ним знакомых в сбербанке. Вроде не было. Ведь если кто узнает, его же прибьют! И тут он вспомнил, что не закрыл дверь на второй замок. Так как же быть? Жене – ни-ни! Ей можно выдавать понемногу. А чтобы она ничего не заподозрила, надо устроиться на какую-нибудь работу. А то у нее возникнет законный вопрос:откуда деньги?
     Женщинам всегда все надо знать: нет денег – где деньги? Есть деньги -откуда деньги? Нет , что ни говори, женщины – ужасные создания!
     Хотя и без них нельзя.
Куплю жене газонокосилку, как у соседа Сашки (денег на все хватит). Она мечтала о такой. Вот будет счастлива! Так с женой решено!
     Внуку куплю железную дорогу. Сережка тоже обрадуется и будет заглядывать счастливыми глазами в глаза деда. От таких мыслей у Василия Палыча даже слезы навернулись. Внука он любил больше всех. Ну а какую еще мечту можно осуществить? Василий Палыч задумался и опять, будто впал в забытье.
     И тут позвонили в дверь. Всего один раз. Жена звонила трижды. Значит, не она. Василий Палыч засуетился, сунул сумку за швейную машинку и, прихрамывая направился к двери. Позвонили еще два раза. В глазок Василий Палыч увидел милиционера и двух женщин.
  - Кто там? – хотел спросить Василий палыч, но из горла вырвался лишь какой-то хрип.
  - Откройте! Мы из сбербанка,- сообщили за дверью, и Василий Палыч будто провалился куда-то. Все заволокло туманом. Сердце стучало так, что он даже сквозь сон слышал его стук. Он открыл глаза, немного успокоившись, начал соображать.
     Все-таки как хорошо, что так устроен организм: в самую критическую минуту во сне всегда находится выход – проснуться.
     Прошло минуты две, пульс пришел в норму, но вчерашний день во всех деталях не выходил из головы. И хотя было еще раннее утро, часов, наверное, пять, спать больше не хотелось, и Василий Палыч стал вспоминать, как он вчера чуть не стал миллионером.

     Девушка, которая спросила его , сколько он желает снять денег, на его вялый ответ «Чего там давайте все,» вдруг напряглась и недовольно бросила: «Такую сумму надо заказывать заранее». С этими словами она взяла все бумажки и документы и ушла куда-то. Ее долго не было. Потом она появилась с какой-то нервной тетей, которая бросила злобный взгляд на Василия Палыча и сразу направилась к компьютеру. Она быстро тыкала пальцами в разные кнопки, а девушка, как школьница, наблюдала за ее действиями, стоя рядом.
  - Вот видишь, - наконец прошипела нервная тетя и, обратившись к Василию Палычу, отчеканила:
  - Простите, вам придется подождать, у нас сбой в системе!
     Прошло еще какое-то время. Тетя что-то зачеркивала, потом печатала в сберкнижке и, наконец, подала Василию Палычу жетон и паспорт и направила к окошечку номер один. Кассирша привычно отсчитала нужную сумму, еще раз пропустила сотни через счетную машину, прибавила к ним какую-то мелочь, вместе со сберкнижкой опустила в металлический ящик, дернула ручку и – вот она, пенсия, только протянуть руку.
     Василий Палыч взял деньги и мелочь. Совсем мелкие копейки многие клиенты оставляли на полочке: ведь они, можно сказать, денежный мусор, но для Василия Палыча дорога была каждая копейка. Без копейки рубль не полон.
     Потом он заглянул в сберкнижку и увидел зачеркнутую строчку, поверх которой была какая-то запись и подпись злобной тети. Василий Палыч надел очки и прочитал: «Не считать», а зачеркнута была строчка, в которой значилось: « 2 135 032 68» . Да это же 2 млн. 135 тыс.32 руб.68 коп.! Слава Богу! Хотя бы две с лишним тыщи платят!» - подумал он и направился в магазин.
     Около магазина, на дорожке, он заметил блеск монеты. Это оказались пять рублей. О! Тоже удача! Пустячок, а приятно! Подарок внуку на сухарики, а Фанту уж из своих. Да и четвертиночку имею право ради такой удачи.
     А на дворе скоро весна! И это значит, что открывается дачный сезон и он поедет с женой и внуком в деревню, в свою родную Титовку.,
     Солнце искрило снег, и настроение было прекрасное, только где-то внутри иногда что-то щемило от мысли, что ведь всего несколько минут назад он мог стать миллионером.

 

Всеволод Самсонов                                                                                                          

Письмо

Всё, милый друг!

Я уезжаю от тебя,

и забираю самое простое:

свой зонт, два томика стихов,

эмалированный железный белый чайник,

и карликовое деревце в корзине,

украшенное мной под новый год,

и чемодан, и бледную луну, что так светила нам тогда некстати.

 

Прощай, мой друг! Мой лайнер за окном готовится к полёту.

Я поднимусь не на воздушном детском шаре, как во снах,

а в самолете серебристом полечу в седую тундру.

 

Прощай, упрямец мой… звезда вдали зовёт!

Мы были парою, теперь мы одиноки.

Кому фонарный столб, кому – звезда в ночи!

 

В горшок цветочный отложила яйца птица,

так будь внимателен, хоть так – у нас с тобой птенцы…

на большее, увы, мы не готовы.

 

Я полечу на свет, как мотылёк, и буду ждать одна,

у моря снежного, где льды качают небо,

и не устану слушать белых рыб рассказ

про нас с тобой и что свершится летом…

 

однажды потяну за ниточку судьбы,

что связывает нас по воле рока,

и снова ты на быстром корабле,

достигнешь берегов, где ожидать тебя я буду…

 

Так поспешу, и двери за собой на ключ запру.

Прощай мой друг! Вот я и ухожу!

Прощай и … до свиданья!

 

Серафима Бударцева

Покров

В православии Покров Пресвятой Богородицы — большой праздник. Пословица гласит: «На Покров до обеда — осень, а после обеда — зима». Или: «До обеда — на телеге, а после обеда — на санях». И погоду по этому дню примечали: «Коли на Покров морозно и снег пойдёт, то зима суровой будет». В этом году, хотя мороза и не было, но снег пошёл с утра и очень обильно. Вот и гадай: суровой будет зима или не очень.
А снег то крутился бешеным вихрем, то падал крупными хлопьями, словно вата, нанизанная на длинные нити от неба до земли. Вскоре на старой раскидистой яблоне, растущей под окнами нашего дома, каждая ветка выглядела шатром с белой пушистой крышей. Под самыми нижними ветвями образовался такой большой шатёр, что под ним мог бы разместиться цыганский табор.
Ветви сливы более гибкие. От тяжести мокрого рыхлого снега они наклонились чуть ли не до земли, и слива стала похожей на белый стог. Над яблоневыми шатрами возвышаются нежные берёзы. Они совсем разневестились. Их жёлтая ажурная листва, смешавшись со снегом, стала ещё нежнее. Своим тихим шёпотом они пытались убаюкать птиц, залетавших в шатры, но те почему-то быстро вылетали обратно. Видимо, им там было холодно, сыро и неуютно.
Снег не прекращался до ночи. А утром сливовый «стог» был уже не таким плотным. Стали проступать чёрные рёбра сучьев, словно стог кто-то подготовил к вывозке, обвязав его толстой проволокой.
Крыши яблоневых шатров тоже выглядели прохудившимися. Даже несколько красных яблок, не успевших так хорошо спрятаться, как другие, стали просвечивать. Но снег и ветер прекратили строительство и не хотели больше работать. Может быть, это только временная передышка, потому что небо очень хмурое, и, возможно, вскоре природа отремонтирует вчерашние постройки — или соорудит новые, не менее прекрасные, окружив их великолепными картинами.

Пасхальный рассвет

В детские годы все мы – деревенские девчонки и мальчишки – накануне Пасхи, в ночь с субботы на воскресенье, бегали в церковь, находящуюся в пяти километрах от деревни. Ботинки и сапоги во многих семьях были одни на двоих, а потому их очень берегли. Бежали босиком по холодной земле, ещё не совсем оттаявшей. Обувь несли, перекинув на шнурке через плечо, а в руках – куличи и яйца для освящения.
Перед церковью в глубоких колеях, до краёв наполненных водой, подёрнутой льдом, мыли ноги, вытирали их сухой тряпочкой, и они сразу начинали гореть. Быстро обувались и шли в церковь. После службы, освятив куличи и яйца, опять босиком бежали домой.
Мы успевали пробежать примерно полпути до начала рассвета. Все невольно замирали, наблюдая это чудесное явление природы. Сначала небо над лесом озарялось розово-голубыми всполохами. Затем из-за горизонта, сбрасывая разноцветные пелёнки, выпрыгивала верхняя часть огромного купола Солнца. А потом оно ныряло и раскачивалось сильнее и сильнее. С. каждым разом над горизонтом оставалась всё большая его часть. Вот уже половина, две трети — и наконец, окружённое лучами всех цветов радуги, радостно сияя, Солнце выскакивало полностью из своей колыбели. И теперь, не скрываясь, над лесом качался огромный красный шар, на который можно было смотреть без боли в глазах. И мы с удовольствием разглядывали это чудо...
В этом году, вспомнив детство, я уговорила одну из подруг пойти со мной встречать пасхальный рассвет. За высокими домами трудно что-либо увидеть, и мы пошли вниз по шоссе за двадцатый микрорайон. На фоне бледно-голубого неба очень красиво смотрелись розовые лучи. И всё-таки не было того чудесного сияния, которое мы видели в детстве. Возвращались домой немного разочарованные. На перекрёстке разошлись по своим дорожкам.
Подходя к дому, я внезапно почувствовала позади какие-то всполохи. Оглянувшись, увидела, как в просвете между домами большой солнечный красный шар качается в огромных ладонях, радостно подпрыгивая и улыбаясь всему миру. Оно всё ещё позволяло глядеть на себя, не щурясь, без слез. Жаль, что подруга не увидела этого маленького чуда. Не такого, как в детстве, но всё равно очень красивого. Солнце словно хотело сказать: «Люди! Хватит террора, злобы и ненависти. Давайте жить в мире и согласии».

Без пяти двенадцать

Однажды мы с подругой решили встретить Новый год в компании друзей. Один из них накануне получил квартиру и пригласил нас на новоселье. Времени было в обрез, а потому обязанности между собой чётко распределили. Мы обещали приготовить горячие блюда, салаты, холодец, принести кое-что из посуды. Они — купить и нарядить ёлку, подготовить остальное, необходимое для стола, и ждать нас не позднее 23.30.
Когда до Нового года осталось пятнадцать минут, они не на шутку взволновались, теряясь в догадках: что произошло? Тогда на улицах было безопасно, и с транспортом проблем не существовало. Что же могло нас так задержать?
А мы тем временем с неподъёмными сумками блуждали между абсолютно одинаковых корпусов безлюдного в этот час города. Дело в том, что я никогда не была не только в его квартире, но и в том районе. Подруга же заходила один раз днём. А ночью «все кошки серы».
Ночь была волшебной. Стояла звенящая тишина. Падал пушистый снег, и лишь его хруст раздавался под ногами. В свете фонарей снежинки казались падающими звёздами. Деревья оделись сверкающим серебром. Мы как заворожённые смотрели на это великолепие. Но время неумолимо приближалось к полуночи. Нужно было что-то делать.
Зашли в первый попавшийся подъезд, поднялись на второй этаж (а надо было на четвёртый) и с хохотом хотели уже расположиться на широком подоконнике для встречи Нового года. Закуски у нас было полно. Только вот для тоста ничего не было. Тут-то и нашли нас наши друзья. Оказалось, что подъезд — тот самый, и они услышали наш смех через специально приоткрытую дверь. За пять минут успели накрыть великолепный стол и сказать тост. Новый год удался на славу. Незабываемый.

Родные пенаты

Снова вспомнился мне дом родной.
Есть на свете деревня Борки,
Реку все называем Сестрой,
А какие здесь бьют родники!
Филин ухает где-то в лесу,
И кукушка считает года.
Мамы образ по жизни несу,
А она дорога мне всегда.

Свет блуждает по зелени ив.
Там клубится над крышами дым.
Ели свой напевают мотив.
Папа их посадил молодым.
Аня, старшая наша сестра,
Нас ведёт за черникой с утра.
Очень лес далеко, но потом
Возвращаемся с полным ведром.
Нас под вечер гармошка зовёт,
А на улице пляска идёт.

Будто стелется дымка в саду,
Утром ранним — сверкает роса,
Днем купаются утки в пруду,
А природа творит чудеса:
Расстелился ковёр на лугу,
Цвет его отражён в небесах.
Если кинуть на небо дугу —
Все исполнятся вдруг чудеса!
А забыть дом родной не смогу.


Мне не забыть

Мне не забыть тех дней войны.
Пришли фашисты в Подмосковье —
И всё, чем дорожили мы,
Что берегли с такой любовью,

Они разграбили, сожгли,
Сломали, походя, играя.
Немало горя принесли,
Добра и жалости не зная.

Боялись немцы партизан.
Казались дети им угрозой.
Ходить не смели по лесам…
Стояли крепкие морозы.

Срывали с женщины платок
И, не стыдясь, — себе на плечи.
С братишки — валяный сапог.
Ну кто посмел бы им перечить?

Сестрёнку младшую мою
Проклятый фриц к стене поставил,
И молоток в руке: «Убью!» —
Огромный гвоздь ко лбу приставил.

Страх мать и девочку сковал.
И на колени мама встала.
Враг, бросив молоток, сказал:
«Ты, матка, киндер отстояла».

А над землёю пух летел:
То немцы кур, гусей ловили.
И длился этот беспредел,
Пока их не остановили.

Вот, наконец-то перелом.
Так резво немцы отступали,
Что трое в сапоге одном
Быстрей шакалов побежали.

От малой родины моей,
Борков — любимой деревеньки,
Фашистов гнали, как зверей.
Нас больше не поставят к стенке.

В Клину и в Крюкове они,
Собравши силы, укреплялись.
За каждый холмик шли бои.
И здесь недолго задержались.

Панфиловцы! Богатыри!
Щитом вы были Подмосковью.
Не за награды бились вы.
Детей спасли своею кровью.

Враг шёл по юности катком.
Не пощадил он малолеток.
Хлебнули горя и потом
Мы в годы бурных пятилеток.

Всех поражая красотой,
Теперь высотки рвутся в небо.
Сверкает город чистотой.
И на столе довольно хлеба.

А вырос город на земле,
Пропитанной солдатской кровью,
И потому в любой семье
Чтят воина с большой любовью.

Да! Вот уж семьдесят годин
Лежат в сырой земле солдаты…
Но не забыты. Ни один.
Народ наш клятве верен свято.

Напоминанием войны
Стоят штыки и обелиски.
Вы спите, братья и сыны.
Мы не забудем наших близких.

 

Наталия Воскресенская

ГАРМОНИЯ ИСКУССТВ

      Этот зимний пейзаж, написанный масляными красками, когда-то давно, когда Нине было лет 14, подарил ей художник-самоучка, друг её отца.

      Картина была средних размеров. На переднем плане – хлипкий мостик через речку. За ним – укатанная полозьями дорога в деревню.  С одной стороны дороги – притихшие под толстым слоем снега тополя; с другой – большой сугроб. А дальше запорошенная пушистым снегом деревенька. Из печных труб поднимается дымок, растворяющийся в морозном воздухе, а за деревней виднеется церквушка. Вот и весь незамысловатый сюжет.

     И вот прошло много лет. Родителей Нины уже не было в живых, да и о художнике с тех пор она ничего не слышала. А картина всё висела на стене её квартиры. К ней Нина уже давно привыкла и почти не замечала.

     Но однажды приехал к ней в гости сын, обратил внимание на простенькую старую раму картины; пообещал заказать новую. Когда рама была готова, Нина сняла со стены картину, осторожно протёрла её мыльным раствором, потом влажной тряпкой, и, когда вставила в новую раму, картина засияла прежней своей жизнью.

     Как-то вечером Нина, переделав, наконец, все дела на кухне, решила отдохнуть, послушать музыку. У неё было много записей классической музыки на кассетах, на лазерных дисках, но самые первые записи появились на виниловых пластинках. Их-то она любила слушать больше всего. Звук из акустических колонок был объёмный, чистый, как в концертном зале.

     Нина поставила пластинку концерта №2 для фортепьяно с оркестром Рахманинова, уселась в своё любимое мягкое кресло и стала слушать. Когда зазвучала вторая часть концерта, медленная, лиричная, её взор невольно упал на картину. Она почувствовала, что изображение на картине и музыка сливаются воедино: и в музыке ей привиделась заснеженная деревенька где-то далеко-далеко, то ли по времени, то ли по расстоянию. Деревенька, которую, пожалуй, сегодня и не встретишь; она живёт своей спокойной каждодневной жизнью. Деревенька, которая, являясь частью России, по-своему обособлена, на неё ещё не наступает город, щипля со всех сторон, отнимая земли, уничтожая окрестные леса… Нет, это ещё спокойная деревенька, она ещё имеет неоглядные дали, как и спокойна  и величественна своей духовной силой музыка Рахманинова, ещё не омрачённая необратимыми переменами в стране, которые композитор так и не принял. Музыка редкой красоты, жемчужина русской лирики. Она воплощает бесконечно длящееся состояние покоя, полного растворения в природе. Она наполнена поэтической озарённостью чувств, воспеванием красоты и радости жизни.

     Нина смотрела на картину и слушала музыку. Счастье переполняло её душу. «Какое совпадение, – думала она, не в силах сдержать слёз. – Полная гармония пейзажа и музыки…» Русская, с оттенком глубокой тоски музыка Рахманинова слилась воедино с изображённым на картине пейзажем, одухотворив его…

     Почему-то вспомнилось её путешествие на корабле от Москвы до Плёса. Была экскурсия в дом-музей Левитана. На первом этаже Нина увидела картину Саврасова «Грачи прилетели». На первый взгляд это была точно такая же картина, какая находится в Третьяковской галерее. Перед ней Нина любит подолгу стоять, в восторге ощущая воплощённое на полотне чудо прихода весны, той весны, которую она впитала в себя из своего детства: когда первые лучи солнца начинают растапливать сосульки на крыше их деревянного дома в тогдашней Москве, с них начинает часто-часто капать вода. Отыскав длинную палку, Нина пыталась дотянуться до основания сосульки, чтобы поскорее столкнуть уже основательно подтаявшую льдину с крыши вниз. При этом надо было ловко отскочить в сторону от падающей ледяной глыбины. А первые ручьи… Им надо было как можно скорее пробить путь к канаве. А весенние пересвисты птиц – вестников этого необыкновенного в средней полосе России времени года. Воспоминания детства оставляют наиболее  прочный след в жизни человека. Хорошо, если они светлые и радостные.

     Именно такие чувства испытывала Нина, стоя перед картиной Саврасова в Третьяковской галерее. Эта картина – поэтический рассказ о весеннем обновлении природы, об обычном русском селе, о прилетающих грачах, о начинающем таять снеге, о весеннем небе, о пробуждающихся к жизни деревьях – обо всём том, что несёт на себе печать прелести и скромного очарования родной русской природы, тронутой дыханием весны.

     Но почему же картина, которую она увидела в доме Левитана в Плёсе, не взволновала её, не вызвала особых эмоций? Всё то же самое: берёзы, на них грачи, на снегу ещё птицы, собирающие соломинки для будущих гнёзд; тот же, наполовину растаявший снег, вдали церковь, но чего же не хватает?.. Нина не могла понять.

     Она стала искать разгадку и вскоре нашла её. В конце жизни Саврасов страдал от безденежья и зарабатывал, делая многочисленные копии своих картин. Одна из этих копий и оказалась в Плёсе, в доме Левитана. Сомнений быть не могло: хоть эти две совершенно внешне одинаковые картины писал один художник, но писал он их в совершенно разном душевном состоянии. Сам Саврасов в годы своего творческого расцвета, наставляя своих учеников, среди которых был и Левитан, говорил: «Без воздуха пейзаж – не пейзаж». Вот и разгадка: от картины в Плёсе, написанной на заказ, не веет весенним воздухом, не веет одурманивающим чувством прихода весны…

     Нина слушала концерт Рахманинова и смотрела на зимний пейзаж на стене. Она поняла, чего не хватало в картине художника-самоучки прежде. Художник, как ни старался перенести на полотно чудесный уголок заснеженной России, ему не удалось наполнить его воздухом, а значит душой. В этом помогла ему музыка Рахманинова.

 

Светлана Букреева


О берёзовом листе

Простор - коню, а ваза - розе...
Всему на свете свой удел.

Висел всё лето на берёзе,
Но бабочкой порхать хотел.

Тогда ещё совсем зелёный,
Встречая радостно рассвет,
Шептал он что-то листьям клёна,-
Кивали те ему в ответ.

Потом на птиц весёлых глядя,
Мечтой одной был одержим -
Легко-легко кружить над садом,
Как быстрокрылые стрижи.

Увидел, что зажглась рябина,
Но гордый, пожелтевший сам,
Уже сухой наполовину,
Всё так же рвался к небесам.

И от тоски вздыхал на ветке:
 "За что мне так не повезло?"
Но тут его порывом ветра
От дерева оторвало.

Он, как Икар - всё выше, выше...
О, сладкий миг! Окно, карниз...

Не долетев чуть-чуть до крыши,
Вдруг медленно стал падать вниз.

Увы, недолгим было счастье,
Лежит, распластанным, без сил.
Беднягу каблучок блестящий
К земле холодной пригвоздил.


Не осталось даже фото...
                 
Посвящается моему деду - Н.И. Пиленкову, пропавшему без вести в годы ВОВ

Не осталось даже фото...
Он, наверно, был красив,
Дед мой, что пропал на фронте,
Сапоги не износив.

Против танков - в бой пехота,
Заграждения и рвы.
Сколько сгинуло в болотах
Их, защитников Москвы.

Сколько юных и постарше,
Соль и гордость всей земли,
Безымянными в тот страшный
Год у Крюково легли...

Прах не деда ли в могиле
Возле самых стен Кремля?
Не дожил, недолюбил он,
Чтоб жила сегодня я.

Видел он в осколках небо
И сирены слышал вой...
Но встречают День Победы
Восемь правнуков его!

 

Надежда Кобышева

Подвиг людей

Я часто вспоминаю свое счастливое детство, когда было все просто и понятно, мы знали и уважали наших стариков – бабушек и дедушек и особенно чтили ветеранов.

Мои бабушка и дедушка были ветеранами, дед прошел всю войну, был несколько раз ранен, часто вспоминаю, как он доставал свои медали и награды, которые у него лежали в большом кожаном портфеле.

Когда-то давно, в 90-е годы широко была развита преемственность передачи событий тех военных лет от ветеранов к подрастающему поколению. И к нам часто приходили дети- школьники, учащиеся школы №852. И дед мой часто ходил на тематические встречи непосредственно в школу для бесед и праздничных мероприятий.

Сейчас, когда мы живем в мирное время, когда существуют другие ценности – стремление к наживе, улучшению материальных условий, с трудом представляется подвиг тех людей в 1941-1945 годах. Когда, после революции, наше общество еще не до конца воспряло из разрухи, только-только наши люди справились с неграмотностью, нищетой, попрошайничеством, когда наша экономика стала развиваться и Россия стала занимать лидирующие позиции в мировом сообществе. Война для наших людей стала настоящим бедствием, но Россия – Великая страна, наш народ тотально мобилизовался для отпоры врага, который так нагло вторгся в нашу страну.

Сейчас, для нашего поколения, поход в армию повергает в шок, а люди тех времен самоотверженно защищали свою Родину.

Вот и мой дед, совсем еще молодой человек, пошел на фронт. Часто, в беседе с нами, он вспоминал, какие тяжелые это были годы: голод, холод, лежа в окопе, не спя уже несколько дней, уткнувшись в стенку, задремлешь на минуточку, а самому страшно, летят над головой пули и дико холодно.

Как товарищи, с которыми дружили до боя, не вернулись живыми, а в конце их принесли и похоронили в одной большой братской могиле. А сколько таких могил по всей России? Многие родственники до сих пор не знают, где были похоронены их деды и отцы.

Но были все-таки и светлые моменты. Война - войной, но молодые люди встречались, влюблялись и заводили детей. Так, в 1946 году, у моих бабушки и дедушки родилась дочь, которую назвали Галиной.

Дедушка и бабушка познакомились на фронте, когда бабушку, так как она работала на химическом заводе, тоже призвали на фронт.

А дальше пошли совсем тяжелые, послевоенные годы. Голод, нищета, нужно было восстанавливать экономику страны любыми средствами, работать «по-стахановски». Для советских людей тех лет это было настоящим испытанием. Послевоенных детей старались отправить куда-нибудь в деревню, на природу, для того, чтобы они не умерли с голоду.

Несмотря на тяжелое время, войну и лишения, мужчины и женщины того времени получили такую жизненную закалку, которая помогала им всю жизнь. Сколько я помню себя, мой де все время работал, он никогда не сидел без дела, работа так и спорилась в его руках. К сожалению, нельзя об этом сказать о нынешнем поколении – любителей простых удовольствий и гаджетов.  Работа физически и малейшие усилия подвергают их в шок. А война и подвиг людей проходят как раздел в учебнике по истории.

Сейчас, доставая из портфеля, многочисленные награды деда, мы уже с моими сыновьями, вспоминаем о подвиге те лет. О могучем и прекрасном народе великой страны – России.

 

Оксана Тим

Дедморозное

Снежок из под копыт клубит и серебрится,
и тройка мчит стрелой лихого ездока.
В глазах огонь горит, хоть иней на ресницах,
хоть кудри с бородой, белы, как облака.

Пусть сердце - снег и лёд, но нрав его - горячий.
Пусть стар он, но для всех - любимчик и творец.
Мешок тепла везёт. А смог бы он иначе?
Забыть, вот как на грех, про стук людских сердец?

Ведь мог и одичать за год в лесной избушке.
Отшельник и изгой, - как хочешь, так живи!
Улечься на кровать, набулькать виски в кружку,
и ждать курантов бой, уставившись в тиви.

Без упряжи, коней, в сугроб вмерзают сани.
Не разглядеть ни зги, следы позамело.
В ненужности своей всегда виновны сами,
раз ленимся другим дарить своё тепло...

 

Апрельский снег

Сыпал снег с утра размашисто, легко.
Предсказать его cмогли бы мы едва ли.
В наш апрель он возвратился стариком
и поэтом не забытым, но опальным.

А читатели от каверзной строки
отводили взгляды ловко, без печали.
Поднимая в полный рост воротники,
недовольно и придирчиво ворчали.

Мол, всему на этом свете свой черёд,
дни отмерены для взлёта и упадка.
Задержался на мгновение, и вот,
даже мёд горчит, и на душе не сладко.

Ночью ветер связки рвал до хрипоты,
не простив поэту утреннюю шалость.
Я смотрела, как вперёд уходишь ты,
а сама в зиме зачем-то задержалась...

 

Юрий Владимирович Кружанов

Память

У деревни Крюково, где сражался взвод,

Ныне город вздыбился, смотрит в небосвод.

Парусами белыми наполняя даль,

Сквозь провалы времени, среди моря зелени,

Держит вертикаль.

 

У деревни Крюково холода зимой.

Лишь метель баюкает милый город мой.

И она, свидетелем той войны,

В декабре вторгается в его сны.

 

Стою у бетонных Штыков* в декабрьский ветреный вечер,

И вижу, как лижет метель промерзший бетон и гранит.

Здесь Вечный огонь не горит. Так кто же за это в ответе?!

Наверное, все-таки я, и сердце об этом болит.

 

И все же, он здесь, он горит. Не верьте глазам. Дайте руку.

Вы слышите, пламя шумит. Он – Вечный - пылает в душе.

Он в сердце пылает моем, и я передам его внуку.

А ныне рыдает метель на этом святом рубеже.

 

А после метелей, я знаю, всегда, непременно,

Сюда возвращается светлая  фея Весны,

И травы уснувшие будит, и бродит, и бродит, наверное…

Наверное, ищет ребят, назад не пришедших с войны.

 

А город, встречая ее, проспекты свои распрямляет.

И клейкие почки берез весне салютуют листвой.

И яблони, белой фатой окутаны, фею встречают

Невестами этих ребят, которых так ждали домой.

 

И я, не дождавшийся их, я город тот строил и строю.

Я строю его для живых. Я болью болею его.

И помню о тех, кто тогда, той страшной военной зимою

Остались навеки лежать в промерзшей родимой земле.

 

Да, я, не дождавшийся их, я строю мой город, я строю.

И слушаю каждой весной в нем песни любви соловья.

Я дочке своей подарил рассвет, заглянувший в наш город,

И солнышко в каждом окне, и память об этой войне.

 

У деревни Крюково, где остался взвод,

Ныне город солнечный, в нем мой внук растет.

 

* Мемориальный комплекс «Штыки» — памятник Защитникам Москвы, братская могила и архитектурный комплекс, расположенный на 40-м  километре Ленинградского шоссе, у въезда в город Зеленоград. Именно из братской могилы будущего комплекса 3 декабря 1966 года в ознаменовании 25-летней годовщины разгрома гитлеровских войск под Москвой был взят прах Неизвестного солдата и перезахоронен в Александровском саду у стен Кремля.

 

Людмила Шеметова

Дорожный эпизод

Автобуса ждали долго. Собрались уже более тридцати человек, а его все не было.

Погода была ужасная. Про такую говорят – мерзко – пакостная. Дождя не было, но было очень сыро, промозгло.

В очереди на автобус росло раздражение, и любое неуместное замечание могло выплеснуть его наружу.

Наконец, машина пришла. Все быстро расселись по местам, и мы поехали.

Как обычно в это время на Ленинградке были «пробки». В мою сторону машины двигались по трем полосам. Автобус шел по второй, а по третьей, правой стороне, то обгоняя, то останавливаясь, шли, в основном, тяжеловесные грузовики.  Ехали уже полчаса, но одолели только десять километров из сорока.

Обычно в таких ситуациях многие пассажиры дремлют. Но сегодня была какая – то особенная атмосфера. Раздражение висело в воздухе. Никто не дремал, но никто и не разговаривал.

Я сидела в правом ряду по ходу автобуса у окна. В какой – то момент  с моим окном поравнялась кабина большого рефрижератора. Автобус и машина остановились, и я хорошо разглядела шофера грузовика.

Это был молодой парнишка, худощавый, белобрысый, с короткой стрижкой. Худые руки лежали на большом, почти горизонтально расположенном, руле, который он слегка поворачивал только кистями рук. Его взгляд и поникшая фигура выражали одновременно усталость, тоску и безысходность.  Он повернул голову, и мы встретились взглядами. Выражение его глаз нисколько не изменилось; мне показалось, что он даже  не заметил, на что смотрит.

Захотелось его как – то взбодрить. Я театрально сложила руки, прижала их к груди и сострадательно покачала головой. Это должно было означать: «Как же тебе тяжело! Как мне тебя жаль!»

Парень встрепенулся . В зрачках появилась какая – то живая мысль. Мне показалось, что он даже попытался улыбнуться. Но наш автобус пошел на обгон и грузовик с парнем остался сзади.

Не прошло и пяти минут, как автобус вновь остановился; началось движение на третьей полосе. Кабина с парнем вновь оказалась перед моим окном. Парнишка как – то подтянулся. Он убрал локти с руля и держал его уже крепко обеими руками.

Я подняла руку и сделала ему под козырек. Грузовик начал обгонять автобус.

И вновь через пять – шесть минут мое окно оказалось рядом с кабиной водителя рефрижератора. Он уже приветливо помахал мне рукой, я послала ему воздушный поцелуй. Машины вновь разъехались.

Вдруг, я каким – то седьмым чувством поняла, что тяжелая атмосфера в автобусе разрядилась, исчезло раздражение, люди стали переговариваться, где – то послышались смешки.

Оказалось, что, сидящие по правому ряду пассажиры, наблюдали за моим заигрыванием, некоторые подключились к этой игре. При последующих встречах уже не только я, но и другие пассажиры общались с парнем. То мы его приветствовали, то при обгоне показывали «носы», то «хлопали ушами», то показывали языки. Парень отвечал тем же.

Уже весь автобус участвовал в этом «спектакле». И это единение было каким – то добрым, веселым, безыскусным.

Пробка, в конце – концов, рассосалась, наш автобус набрал скорость и грузовик отстал.

А я сидела и думала: как же мало порой нужно человеку, чтобы помочь поднять настроение, погасить раздражение и даже злость, снять усталость.

Просто, ничего не стоящая улыбка в нужный момент, может сделать намного больше, чем многословные уверения в любви и дружбе.

Эта старая истина в сегодняшнем моем маленьком приключении, как – то заново высветилась и я подумала: «Почаще нужно пользоваться этим».

 

БУРЯ В СТАКАНЕ

Ничто не предвещало ссоры. Семья жила дружно в большом общем доме, каждый занимался своим делом: родители работали, дети старшего внука Антона учились, младший внук, не успевший завести своей семьи, жил с родителями, работал, бабушка была на хозяйстве.

Наступило время пасхальных праздников. Накануне, как и положено в «чистый четверг», красили яйца, в субботу пекли куличи.  В воскресный пасхальный день была чудесная погода. Праздничный стол накрыли на улице под тентом. Праздновать начали в двенадцать часов утра. Подходили родственники, соседи, друзья, со всеми христосовались и, естественно, выпивали . Антон, как  радушный хозяин, каждому вновь пришедшему подносил рюмочку и, конечно, прикладывался к своей. К вечеру он был сильно «навеселе». На следующее утро было всё по Г.Гейне:

 Море счастья омрачив

 Поднялся туман похмелья,

 От вчерашнего веселья

 Я сегодня еле жив.

Стал полынью сладкий ром,

Помутился мозг горячий.

Визг кошачий, скреб собачий

Мучат сердце с животом.

Пришлось лечиться - вышибать клин клином. К вечеру «клин» вышиб Антона.  Конечно, ни матери Галине, ни жене Инне это не понравилось; они подвергли сына и мужа глубокому остракизму и следующие три дня с ним не разговаривали.  У Антона эта неделя была свободна от работы, он находился дома, готовил обеды и ужины.

В пятницу, вернувшись с работы в три часа дня, Галина увидела в прихожей незнакомые женские туфли, но не увидела своих новых, которые купила накануне. Фантазия сразу нарисовала картину: пока никого не было дома Антон привёл женщину, а когда они услышали что неожиданно вернулась мать, дама выскочила из дома через  чёрный выход, впопыхах перепутав туфли, так как они тоже были белыми. Грозным голосом Антон был вызван со второго этажа. – Какую женщину ты сегодня приводил?

 _   Никакую.

 _      Не ври! Кто оставил свои туфли и одел мои?

 _     Мама, ты что? Переработала? Вызовы тяжёлые?

Мать по поведению Антона поняла, что он не причём, но извиняться не стала, решила продолжить следствие.

Оставалось допросить младшего сына. Когда появился Сергей, ему был задан тот же вопрос.

    _ Когда приводил?

  -Сегодня.

  -Так я ж только пришёл.

  - А ночью?

  - Спал.

Мать стояла в растерянности, не зная, что предпринять. Раньше за Антоном слабости к женскому полу не наблюдалось, но улика-то была налицо. Спросили бабушку – не убирала ли она новые туфли, которые (Галина это точно помнила) стояли в прихожей. Та ничего не знала и не видела.

Прошло ещё два дня. В доме была гнетущая обстановка. Никто не жалел пропавших туфель, угнетало невыясненное появление чужой женской обуви.

В воскресенье раздался телефонный звонок, звонила сестра бабушки тётка Варя. Разговаривала с ней Галина. Вдруг она стала дико хохотать, хлопать себя по бёдрам, слёзы от смеха потекли из глаз.

-Тётка Варя, ты ж чуть до развода ребят не довела – сквозь слёзы кричала Галина. Когда мать немного успокоилась, ей пришлось рассказать, сбежавшейся на шум семье, что случилось. Утром  злополучного дня внук тётки Вари привёз её к бабушке за обещанной помидорной рассадой. Чтобы пойти в огород, тётка переобулась в огородную обувь, оставив свою в прихожей. Получив рассаду, она, забыв переобуться и не заходя в дом, уехала. Итак: от куда появились чужие женские туфли было ясно, но куда делась новая обувь?  И тут Галина, хлопнув себя ладонь по лбу, побежала в гардеробную и вынесла от туда коробку с новыми туфлями. Раздражение на сына так затмило её сознание, что она была совершенно уверена, что оставила туфли в прихожей – это логично вписывалось в её фантазию, и только после разрядки обстановки она ясно вспомнила как сама убирала коробку в гардероб. Ко всеобщему удовольствию ситуация разрядилась громким хохотом.

Как же часто, не разобравшись, поддавшись своим нелепым фантазиям или словам других, не совсем доброжелательных людей, мы портим свои отношения с родными и друзьями!

Пусть этот рассказ будет предупреждением скорым на расправу людям.

 

После путешествия по Золотому кольцу России  

Возрождаются, строятся храмы,

Колокольный трезвон всюду слышу.

Пусть наказаны будут все хамы,

Разорявшие русскую душу.                                 

Возвращаются люди к истокам,

Кто с раскаяньем, кто неповинен.

Навсегда всем нам будет уроком-

Потерял коли Бога - бессилен.

Храмы прежними станут - мы верим,

Не допустим былого разора.

Расхищенье души, чем измерим,

Как очистим её от позора?

Как вернём вновь понятия чести,

К окружающим дружбы сердечной,

Уважение к сильным без лести  

И к России любви бесконечной?

 

МЫ РУССКИЕ! С НАМИ БОГ! 

Что так сердимся мы, россияне?!

Вечно миром мы всем недовольны.

Раньше честь добывали в брани

И сейчас это сделать вольны.

Или сила исчезла в мышцах,

А за жиром не видно тела?

Или кровь застоялась в жилах,

Мыслям смелым в мозгах нет дела?!

Или доллары, марки, евро

Заслонили весь мир пред нами,

И не видим людского горя

Затуманенными глазами?!

Что оставим мы внукам, детям,

Коль любуемся лишь иностранным?

Иль блоху подковать уже нечем,

А левша нам кажется странным?

Где же гордость у нас, у россов?

Растеряли все в пьяной драке?

Был Суворов, и был Ломоносов,

Не пропали ж они во мраке!

И не нужно с врагами брани,

От грехов свою душу отмоем.

Поспешим, мы почти что у грани,

Все помолимся пред аналоем.

И грехи, что проникли в душу,

Пусть омоет святая водица.

Твердо верю: мы станем лучше!

И увидим: Русь возродится!

                                   

ПРИМИРЕНИЕ

Гроза прошла, и воздух чист,

Вокруг все будто обновилось.

Дождем омытый, блещет лист,

Вслед тучи солнце появилось.

И перед этой чистотой

Померкла глупая обида.

Идем мы за руку с тобой,

И ссора этим ливнем смыта.

 

ЛАДОГА. ВАЛААМ 

Как рассказать про Валаам?

Слова тускнеют пред красою.

Смогу ли передать я вам

Восторг, испытанный там мною?

Как брызги с неба острова.                       

Я верю, это Божья воля.

И омывает их волна

То ль озера, а то ли моря.

Ряд сосен между валунов,

Как будто в канделябрах свечи.

Поля нетронутых цветов,

Ветви берез ласкают плечи.

Послушай тишину, постой.

Она ведь говорит с тобою.

И чайка, будто Дух Святой,

Проносится над тишиною.

Вдруг расступаются леса,

И купол голубой с крестами

Возносится под небеса

Улыбкой ангела над нами.

И этим воздухом дыша,

За куполом несусь мечтою.

Здесь наполняется душа

И святостью, и красотою.

 

Нина Казьмина

Новогодняя история

В 1973 году наши друзья переехали в Зеленоград: получили квартиру в новом доме. Этот город науки недалеко от Москвы рос на глазах, молодые семьи жильё получали быстро. Владимир всего полгода отработал на одном из предприятий, ездил сюда из Москвы на электричке. И вот – новоселье. Решили совместить его с празднованием Нового года.

Вечером 31 декабря мы с мужем с подарками, тортом  и цветами отравились на электричке с Ленинградского вокзала в Зеленоград. За окном пролетали утонувшие в сугробах длинноногие, легкие березки, резные молоденькие елочки и, как купчихи в ажурных шалях, размашистые вековые ели. Мы ехали в необыкновенный новый город встречать необыкновенный Новый год!

И вот электричка остановилась на станции Крюково. Мы шагнули на сверкающую, припорошенную легким снежком платформу. С неба сеялись искристые снежинки и ложились нам на одежду. Мы приехали в сказку!

Поднялись из тоннеля, повернули вправо и пошли между белыми высокими домами, как нам объяснили друзья. Идти до их дома, сказали, минут десять.

Я полезла в сумку… О ужас! Бумажку-то с адресом и номером их телефона я забыла на телефонном столике! Что делать?! Вернуться уже не успеем, позвонить домой – некому. Вспомнили, что номер корпуса у них то ли 810, то ли 811. Этаж, кажется, седьмой. Или восьмой… А, может, шестой! Номер квартиры не помнили, но знали, что трехкомнатная.

И тут меня осенило: мы же с Людкой целый месяц каждый выходной по магазинам вместе бегали: искали им люстру подходящую! Нужна была недорогая и чтоб красивая – какие у молодых специалистов зарплаты!

И в «Белграде» были, и в ЦУМе, и в ГУМе. Наконец повезло: купили в «Лейпциге». Даже две: модную тарелку в красную полоску – в спальню – и из желтого металла с плафонами под хрусталь в гостиную.

– По люстре найдём! – говорю. – Пошли!

Вот эти дома, рядком стоят! Стали смотреть в светящиеся окна: а в них этих люстр с плафонами под хрусталь и полосатых тарелок – полно! Вычислили трехкомнатные квартиры, бросились по подъездам и этажам. Хорошо, лифты работали исправно, и подъезды тогда были открыты!

В 810-м наших друзей не оказалось. Побежали к 811-му. И там – всё сначала.

Ну и повеселили мы народ! Одни предлагали остаться и встретить Новый год у них: мол, какая вам разница, люстра-то у нас такая же, а подарки давайте: у нас тоже новоселье! Другие утешали, коньячку наливали.

811-й корпус кончается, и мы уже под хмельком, а время-то – всё ближе и ближе к двенадцати!

Вдруг Лёша вспомнил: они же рассказывали, что из их окна через дорогу видны высоченные тополя – от бывшей когда-то здесь дворянской усадьбы, по-моему,  Фонвизиных, остались – и пятиэтажка! Выскочили на улицу, забежали за дом – ага, вот этот вид! Теперь определить, из каких окон он виден. Вот из этих. Это два подъезда. Отошли от дома, посмотрели, есть ли нужная люстра. Есть! На трёх этажах. Мчимся! Звоним – дверь открывается… Не они!

– Куда вы?! Без пяти двенадцать! Не отпустим, – хватают нас за руки хозяева. – Раздевайтесь!

Быстро сбрасываем одежду прямо на пол, сваливаем в кучу коробку с подарком, замученные торт и цветы!

– С Новым годом, дорогие товарищи! – слышим голос генсека КПСС Брежнева из телевизора.

Подбегаем к столу! Бьют кремлевские куранты, ба-бах! – шампанское льется в бокалы. С Новым годом! Ух, и проголодались мы!..

Поели, успокоились немного. Осмотрелись: приветливые, симпатичные лица! И все – такого же возраста, как мы. Друзья говорили, что город у них молодежный.

Около часу ночи – звонок в дверь. Хозяева открывают – кто-то вваливается в квартиру.

– С Новым годом! С новосельем! Со знакомством! – вопит веселая компания. Вроде голоса знакомые!

Выглядываем в прихожую… Да это же наши Людка с Вовкой и их гости!!! Быстрей за стол! Выпили, закусили, прихватили шампанское и – по этажам! И с каждой квартирой наша компания увеличивалась!

Этот Новый год мы вспоминаем каждый Новый год. И не раз ещё потом мы все вместе отмечали разные праздники, потому что стали как родные.

А всё – одинаковые люстры!

 

Улыбайтесь, улыбайтесь!

Переполненный автобус первого маршрута шел в Крюково. Хмурые пассажиры были погружены в свои заботы.

– Улыбайтесь, улыбайтесь! С наступающим Новым годом, сударыня! – послышался мужской голос. – Затолкали, говорите? А вы улыбайтесь! Это же хорошо: значит, нас много! Ну, представьте: а если бы вы одна в автобусе ехали! Жуть!!! Да нет, не американской улыбкой, а по-русски, от души! – балагурил еле-еле втиснувшийся в переднюю дверь парень.

– Вы что, не русская, что ли? – обратился он к сидящей на крайнем сиденье девушке. – Молдаванка? Или узбечка? Не похоже вроде! Хотя я – не против и молдаванок, и узбечек. Они тоже красивые! Главное – улыбайтесь! Новый год же скоро!

Пассажиры заулыбались.

– Русский человек почему побеждает всегда? Потому что он всегда улыбается! Войну, выиграли, думаете, почему? – не унимался парень. – Ой, бл-лин, ногу отдавили!

– А вы улыбайтесь! – добродушно съехидничал кто-то в салоне, и все засмеялись.

– А я и улыбаюсь! Спасибо, мужик, что не очень больно! Ой, мамаша, – повернулся он на остановке к пытающейся войти в автобус женщине. – Какой у вас чудесный мальчик! Ах, это девочка? Какая у вас чудесная девочка! Давайте её сюда! Да лезьте, лезьте смелей! Мадам, – обратился он к одной из пассажирок, – возьмите на колени девочку! Вам выходить на следующей остановке? – посмотрел он через плечо на возражавшую ему молодую мамашу. – Ну и что?! Пусть ваша девочка посидит, а то затолкают! Не сможете выйти? Да я вас вынесу! И девочку вашу вынесу!

Автобус подъехал к остановке «Панфиловский проспект». Парень протиснулся к выходу.

– С наступающим! – обернулся он в салон. – Сударыня, вашу руку! Давайте вашу девочку!

Он помог выйти молодой маме, снял с подножки и поставил на тротуар ребенка и зашагал по своим делам.

А автобус поехал дальше, и все в нём улыбались.

 

За что Бог милостив?

Пятница. По пятницам я хожу на оперативку в префектуру. Хотела выйти заблаговременно, но выскочила в последнюю минуту. Всегда что-нибудь задержит!

Обычно как раньше бывало? Вприпрыжку бегу на остановку, причитаю:

– Господи, миленький, помоги мне, пошли автобус!

Ура! Автобус подъезжает – слава тебе, Боже! – моего маршрута! Ну всё, теперь можно посидеть семь минут, расслабиться. Но больше не буду выскакивать в последний момент! Однако в следующий раз всё повторялось. И что у меня за натура такая!

– Господи, помоги, пусть придет мой маршрут! – Нервничаю я на остановке. Но автобуса нет! Три минуты прошло… пять… семь... А вот и мой автобус! И я еще успею, если он будет идти быстро. – Господи, сделай так, чтобы на всех светофорах был зеленый свет!

Слава Богу, везде зеленый! Я успеваю! Господи, и за что ты так милостив ко мне?! Ведь я недостойна!

Так бывало раньше.

А сегодня – ну нет автобусов! Идут, но не туда, куда мне надо. Наконец пришел мой, но останавливался на каждом светофоре. Ну, правильно, Боженька! Сколько же можно мне помогать?!

Всё, опоздала: 8.30! Но я всегда, начав дело, довожу его до конца. И я бегу. Влетела в префектуру...

– Господи, сделай так, чтобы префект опоздал! – молю я в отчаянии, хотя знаю, что это просто невозможно: он всегда, высокий и стройный (самый красивый префект в Москве!), секунда в секунду входит в зал – хоть часы проверяй.

Но я все-таки бегу, перепрыгивая через ступеньки – лифт ждать некогда, – влетаю на третий этаж, подбегаю к дверям конференц-зала… Открыты!!! И шумок оттуда слышится! Вбегаю.

Слава Богу, префекта еще нет! Села, поздоровалась налево–направо с коллегами журналистами, отдышалась. Входит префект, садится на сцене за свой стол:

– Извините, коллеги! Мэр по прямому позвонил.

«Э-э-э, ты не знаешь, почему тебе мэр позвонил!» – радостно–ехидно думаю я.

Благодарю тебя, Господи! И за что ты так милостив ко мне?!

 

Дарья Малёжина
 

«Ночь вчера посещала меня»

Время - дышащий пылью дурман,
Тот, что скрыт между книжными полками.
Я о нас написала роман
По шагреневой коже иголками.
Испугавшись тепла как огня,
Ты случайно исчез вместе с дрёмой.
Ночь вчера посещала меня,
Но была недостаточно тёмной.

«Уличный кот»

Ты впечатался в память
От макушки до кончиков лап.
Все сомненья отставить,
Никому не узнать, что ты слаб.
Мне глотнуть бы свободы - 
Скука да на окошке герань.
Смелый кот-воевода,
Убежишь, но мне тоже пора.
Мы с тобой богатеем -
Каждый миг, о, мой, уличный кот.
Не прослыть прохиндеем -
Значит честность принять в оборот.
В чём же наше богатство?
В небесах, что всегда надо мной.
Нет привычки пугаться,
Дождь укроет нас серой стеной.
Клубок пряжи, клок шерсти,
Между нам прочнейшая нить.
Если вдруг кольнёт сердце,
То об этом нельзя говорить.
Ты случился так складно,
Не забыться мне сном круглый год.
Самый главный и славный,
Гроза шавок, мой уличный кот.

«Чунга неизвестного Чанга»

Снег колотит по крышам с интенсивностью бонго,
Атакует зима искромётно с каждого фланга.
Но наступит пора, и я с тобою останусь надолго,
Моя Чунга никому не известного старины Чанга.
Я сравненья искала - нелепо да и неумело.
Пусть судьба капитан, а я - мелкий сопливенький юнга,
Но наступит пора, и я стану с тобой одним целым,
Моя мхом и дождями укрытая, милая Чунга.

«Наше сейчас»

Понимаешь, стихи это рупор,
Запароленный клад, голос улиц.
Никого не боясь ввести в ступор,
Я средь офисных рыб здесь шифруюсь.
Грязно-серое зимнее небо
Знает старую сказку о нас.
Мы молчим. Не живём на потребу.
Пишем вскользь. Это наше "сейчас".
Даже если вконец ощетинюсь,
Не задену тебя за больное,
Ведь ты так же, как я, в паутине.
И поэт. К чёрту всё остальное.

«Подарите ребёнку гитару»

Подарите ребёнку гитару,
Чтоб он смог образ жизни ваш высмеять.
Самый главный из ваших кошмаров -
Крылья, что не обрезаны, выстрадать.
Подарите - а что ещё надо?
Локон выбившийся станет белым.
Уравнять всех, конечно, вы рады.
Он теперь, наконец, занят делом!
Тесный офис, подслащенный кофе,
Непочатая кипа бумаги.
Пел сейчас бы про битвы до крови,
Про людей, чьи сердца - гимн отваги.
И в душе он - всё тот тихий мальчик,
Что мечтает о синем фрегате.
Не положено пусть, но заплачет.
Подарить не хотите, так дайте!
И когда тишина вдруг взорвётся
Мелодичнейшим переливом,
Сын с гитарой ему улыбнётся,
Он по-своему станет счастливым.

 

Виталий Свердлов
 

Фея и Дракон

Вечерний сумрак.
Солнце засыпало...Вдруг ветра неожиданный порыв раскрыл окно.
Я подошел...На небе звезды поджигая,летели двое:Дива-Фея и Дракон.
Так у окна,застывши изваянием,я созерцал их,опасаясь сделать вдох.
Томил в душе восторг и ликование,слагая про себя соцветия стихов.
Простерши руки,заклиная полночь...Она откинулась в седле,как будто бы во сне...
Звучала песня,как хрустальный колокольчик,и расцветало всё в душе моей...
Я сожалел в тот миг,что я бескрылый.В глазах застывших стыла горькая мольба.
Зачем Икар пошел на зов стихии? Хотя я знаю...Каждому-своя Судьба.
Меж тем светало...Звезды угасали.Лишь свет рассвета бил в мои глаза.В лучах его бесследно двое исчезали,и вниз сорвался тусклый блик...Слеза... 

Поселок

Утром звездным, по тропинкам, прочь из дома я уйду.В тишине, прохладный ветер, тронет свежую листву.

Эхо грохота дороги, стихнет, пыль оставив здесь...На далеком горизонте, виден в дымке слабой лес.

Облаков изящных замки, словно птицы в вышине.На миг замерли в зените, при померкнувшей Луне...

Холм, заросший до вершины, старой, вянущей травой, словно небо подпирает своей мощною главой.

Здесь карьер погрязший в тине, как земной глубокий шрам. След свой отпечатал в глине, там где дно укрыл туман...

Но с рассветом прочь растают, миражи и тени ночи.Облака зарю скрывают, словно возвращая полночь...

Ветви дуба зашумят, только ветер их коснется.И с рождением зари, спящий мир вокруг проснется...



Фантазия

Мглой укроет древний город,наступающий сквозь сумрак вечер.

Серых стен и запыленных сводов,миражи которых имя-вечность...

Снова унесут меня в ту даль,где заходит ровно в полночь Солнце

.Водной глади отражает сталь,серебристым цветом волн коснется.

Одинокие ветра пустынь,похоронят под песком руины
.
Изваянием в нем застынь-вспомни что когда-то здесь было.

Тут молчание и пыль веков-окончание слов без начала.

Затеряться бы среди песков.Жизнь моя-это ведь очень мало...

Как замерзнут на земле огни-станем в небесах парить как птицы.

Снова верить мы начнем любви.Будет каждый знать что с ним случиться.

Камни на закате расцветут,в полночь прочь исчезнут пирамиды.

И на дно океана уйдут,боги что для нас защитой были...

Что искали-не найдут в песках.Время станет подчиняться смертным.

Ну а кто здесь закроет глаза-не поймут величия бессмертных...

 Эпилог.Вверх поднимется пыль до небес.Прогрохочет в небе колесница. Видишь ты сейчас,не сны-а быль,этой давней и минувшей жизни...
 

Катя Новосельцева


Мокко

Я сварю тебе утром две чашечки мокко.

Ты мне позже дашь куртку: "Надень, ты промокла!"

Улыбнусь, возьму куртку, тебя обниму.

Ты прошепчешь мне тихо: "Быть с тобою хочу..."

 

Пофырчишь мне на ушко, как будто ты еж.

Захочу я уйти: "Ну куда ты идешь?"

Проведешь ты рукой по моим волосам.

Я поверю, как в детстве, что есть чудеса!

 

Космос

Однажды в моей жизни появится имя...

Оно превратит предыдущее в пыль.

Я с ним позабуду отношения пустые!

Докажет он мне, что все прошлое-быль.

Увижу я космос в глазах цвета неба...

Почувствую в сердце огонь и тепло.

Я с ним разделю ломтик черного хлеба

И дам из стакана глотнуть молоко...

Своею ладонью возьмусь очень цепко.

И не отпущу... Ни за что! Никогда!

И буду держать его за руку крепко!

Он-мой человек... И моим был всегда!

Любые барьеры для нас-просто кочка...

Когда есть любовь-все преграды-ничто!

На прошлом поставлю я жирную точно.

Начну жить сейчас. Все былое-ушло!

 

Дети войны

В старом парке с пылью смешалось время.

Позабыли они про печали и боль от тоски.

На душе у людей было страшное хмурое бремя.

И тогда их сердца были сжаты в безумья тиски.

 

Каждый грамм этой пыли летел по ветру.

Старый парк превращался в райский приют.

Приходили туда, оборачиваясь в километры

Ткани разной, что создавали уют.

 

Сразу вспомнили дети о том, что в парке бывали.

Как за ручку держали родители их...

Ни прошло и минуты, как сразу они зарыдали,

Вдруг увидев в том парке всех близких своих!

 

Лужи крови заметили дети и так испугались,

Что стояли с открытым ртом еще пару минут...

Позабыли о том, что мама и папа ругались.

Осознали, что близкие их домой не придут...

 

Ребенок

Что может быть прекраснее рассвета?

Когда встаешь ты очень рано поутру.

Когда вокруг тебя смеются дети!

Твои родные, которым говоришь 'люблю'!

 

Что может быть прекраснее той ночи,

Когда явились они, милые, на свет?

Когда кричала долго, что есть мочи,

Рождая, чтоб увидели рассвет!

 

Что может быть прекраснее момента,

Когда детишки тебя мамой назовут?

Когда ты их целуешь крепко...

Когда они впервые поползут.

 

Ребенок-это счастье неземное!

Он-часть тебя. Твой ангел навсегда.

Он-радость. Мир. Тепло большое.

И ты нужна ему всегда!